Радость, поднявшаяся в нём от этой мысли, была совершенно неуместна в данных обстоятельствах, но ему уже было всё равно; он резко переключил внимание на пару големов, которым удавалось особенно хорошо теснить одного из солдат...

На другой стороне площади бой медленно смещался к углу сада.

Установленная там оболочка была позором для ремесла. По меркам Заудерна, разумеется. Две руки с гравитационными молотами, снятые с останков Молотобоя после турнира, за одну ночь прикрутили к каркасу из металлолома и грубо обработанного камня. Каким-то образом выглядело это даже хуже голема с драконьей головой. Он выставил эту штуку в основном потому, что не задействовать качественное зачарование этой ночью было бы глупо.

Два голема поочерёдно врезались в солдата корпусами, загоняя его, пошатывающегося, в пределы досягаемости громоздкого конструкта; первому голему манёвр стоил руки, чисто отсечённой прямо во время толчка, потому что мастерство мечника не дрогнуло даже в неустойчивом положении. Это не имело значения. Головка молота опустилась тому на плечи и прижала, а зачарование, созданное для того, чтобы превращать турнирных големов в щебень, начало многократно увеличивать вес всего, что находилось под ним.

За несколько вдохов солдат прошёл путь от пошатывания к коленям, а затем оказался распластан на земле; булыжники вокруг него растрескались кольцом, броня у него застонала под нагрузкой, и там он и остался, напрягаясь под весом, в несколько раз превышавшим его собственный.

Затем, со взрывом крови и металлических осколков, человека не стало.

Это сократило число свободно сражавшихся солдат до шести.

Где-то сбоку бургомистр всё ещё разговаривал, а значит, человек этот ещё был жив. На слова того у Заудерна уже не оставалось внимания.

И под всем напряжением скрывался факт, который он больше не мог игнорировать: сердце у него колотилось.

Это было весело. Ему было весело. Не какое-то разумное, отвлекающее удовольствие; это было то, чем он интересовался всю жизнь и о чём лишь слышал от других.

По ощущениям это действительно напоминало похоть: дрожь в конечностях, это абсолютное, опьяняющее чувство в голове, переплетающееся с полной сосредоточенностью.

Вот каково это – по-настоящему сражаться за свою жизнь. И сегодня он сражался с тем же демоном, что и Альберт, разве нет? Если бы не Заудерн, эти солдаты могли бы сейчас биться рядом со своей хозяйкой против эльфа.

Эта мысль наполнила его такой гордостью, в которой он никогда бы не признался.

Пара солдат бросилась к голему с драконьей головой, вырвав Заудерна из этого порыва.

Драконья голова была его единственным средством угрожать демону, и ресурс у неё был конечным. Каждый голем, выставленный этой ночью, имел заранее загруженный запас маны, а запас драконьей головы был рассчитан до последнего выстрела специально на Могеля; луч был чудовищно дорог в использовании, и Заудерн полностью ожидал, что для подавления демона такого уровня понадобится несколько выстрелов.

То, что пока голем бездействовал, было чистейшим благословением.

Заудерн снова не смог не впечатлиться мастерством Анунгслоса обращать собственную болтовню себе на пользу.

Он мог пожертвовать големом или потратить часть энергии, которую берег на худшее развитие событий. Иными словами, выбора у него не было.

Пасть дракона раскрылась, и в горле того собрался багровый свет. Прицелиться было несложно; поведение голема при наведении было одной из немногих частей конструкции, к которым нельзя было придраться. Проблема состояла в том, что за головой и её целями находился собственный рубеж бойцов ближнего боя Заудерна, плотно набитый его же големами.

Приказать им разойтись за секунды до выстрела было проще простого; но вот сделать это, не выдав выстрел двум солдатам, – уже нет.

Вспышка, хлопок обожжённого воздуха, и один из двух солдат закончился на уровне пояса: всё выше превратилось в пепел и светящийся уголь; то, что от него осталось, ещё мгновение стояло вертикально, а затем сложилось в растаявший снег. Второй солдат метнулся в сторону, и этого хватило двум обычным големам, чтобы настичь его и связать боем.

Оставалось пятеро солдат и их лорд.

Могель тем временем, похоже, закончил обдумывать рассказ бургомистра.

— Я бы добавил, что довольно много людей в войске госпожи Ауры умерли весьма жалким образом из-за товаров, которые ты нам продал, — припомнил Могель, с любопытством изучая стоящего перед ним человека. Его слова были правдой; испорченные зелья и неправильно подписанные составы действительно привели ко множеству довольно мучительных смертей. — Полагаю, можно возложить часть вины на нас за то, что мы не знали, как выглядят испорченные зелья, но в конечном счёте именно ты ответственен за то, что люди, не причинившие тебе никакого зла, умерли от поноса, гниющих ран и другими весьма неприятными способами.

Анунгслос лишь отмахнулся от демона: