— Вот поэтому я и говорил, что в некоторых отношениях ваш род невинен, словно младенцы. Могель, почему ты думаешь, что я продал товары всего лишь дважды? — спросил бургомистр, глядя на него с открытой жалостью. — К тому времени Гражданская война уже подходила к концу; те мятежники, с которыми я держал связь, имели примерно столько же возможностей заставить меня соблюдать старые договорённости, сколько и ваша сборище. Но им требовалось всё, что я мог достать для них, и они были готовы платить любые деньги в хоть какой-то попытке переломить положение или хотя бы купить достаточно времени, чтобы сбежать со своим богатством, — безрадостно усмехнулся человек. — Вообще говоря, единственная причина, по которой ты мне понадобился, заключалась в том, что именно тогда я понял: с многолетними запасами Стражи Долины можно провернуть очень многое, особенно в такой момент, когда война вошла завершающую стадию. Ты спрашиваешь, куда делись зелья от болезней, для тепла и полевого питания, зачарованные безделушки для заточки мечей и прочее барахло, которое армии пожирают как не в себя? Я не могу тебе сказать, потому что использовал понемногу везде, куда мог дотянуться, чтобы показать товар и предложить купить у меня ещё, брал оплату частями и не доставил ровным счётом ничего из обещанного. Наверное, каждый второй город в Центральных землях по эту сторону Гражданской войны получил кое-что из этих товаров, хотя ожидали они в десять раз больше, а остальное к ним так и не пришло, — объяснил он, позволяя улыбке появиться на лице.

Это было искреннее, полное лёгкости выражение.

— Да, совру, если скажу, что мысль о чём-то подобном не приходила мне и раньше; то, как устроена бюрократия Стражи, просто... ну, достаточно сказать, что у меня было множество способов получать материалы для продажи через этих безмозглых идиотов. Между нами говоря, бюрократия в этом городе вообще смешна; я мог продолжать «урезать бюджет» Стражи, делая так, чтобы цифры в книгах никогда не сходились, через доверенные руки покупать на разницу товары, зелья и зачарованное снаряжение, а потом перепродавать мятежникам с прибылью, от которой любой разумный человек обезумел бы от жадности. Но без такого ресурса, как ты, который мог летать, идеально выполнять команды, а затем исчезнуть навсегда и которому никто не поверил бы ни единому слову, даже попытайся ты что-то раскрыть... ну, достаточно сказать, что в конце войны я не смог бы просто так рискнуть и в итоге остался бы всего лишь очередным спекулянтом, который продавал врагам Короны через теневых торговцев...

Он усмехнулся:

— А теперь, благодаря тебе, я в каком-то смысле герой: человек, который обокрал этих надоедливых мятежников, отомстил за Корону и всё такое... — сказал Анунгслос, словно отмахиваясь от самой мысли, но всё ещё улыбаясь.

Сейчас грузный мужчина выглядел скорее обычным, несколько массивным человеком, вспоминающим хороший день из прошлого, чем кем-либо хоть отдалённо напоминающим того, кого описывали его собственные слова.

Среди обломков, оставшихся после предыдущих столкновений, лежал конструкт, который большинство жителей города в последний раз видело на арене: «Жаровня», турнирный голем учеников Академии, пятиметровая конструкция из светлого сегментированного камня на десятках коротких ног, созданная по образцу многоножки, тот самый голем, который в первом бою обвился вокруг собственного Молотобоя гильдии и превратил наковальню в перекошенную груду шлака.

Тот бой стоил Жаровне переднего сегмента и трещин ещё в трёх, а ремонт, который Заудерн, Альберт и мастера гильдии впихнули в несколько дней после турнира, был настолько поспешным, что за такую работу он провалил бы ученика... но тепловая матрица в его ядре осталась цела, а тело всё ещё могло двигаться.

Вот он и двинулся.

Кольца обхватили солдата под коленями, взметнулись вокруг руки с мечом и груди, а затем конструкт обрушил на него весь свой вес, прижав человека к промёрзшей земле. Даже когда его зажали, солдат обладал ужасающей силой; через акустическую обратную связь голема Заудерн слышал, как под нагрузкой скрежещут его залатанные сочленения сегментов.

Затем он приказал тепловой матрице заработать.

Не для того, чтобы сжечь человека. Дело было не в том, что жар убивал слишком медленно; жар убивал вполне быстро, но мёртвого человека этой ночью было не легче остановить, чем живого, а если не испепелить тело целиком, сама смерть ничего не решала. Заудерн сомневался, что матрица Жаровни успеет превратить в пепел закованного в броню солдата, вместе со всеми зачарованиями на этих доспехах, прежде, чем его товарищи сорвут с него конструкт, и он совершенно не желал узнавать через зрительную и звуковую обратную связь голема, как выглядит и звучит человек, заживо сваренный.

А вот броня солдата была другим делом, поскольку сталь реагировала на жар задолго до того, как сдавалась плоть, по крайней мере сталь с этим конкретным защитным зачарованием, устаревшим лет эдак на тридцать.

Заудерн узнал его мгновенно, едва увидел солдат; оно неплохо защищало тело внутри от жара, но взамен внешний слой металла принимал всё тепло на себя, чем он и собирался воспользоваться.

Заудерн удерживал мощность матрицы на нужном пороге и наблюдал, как меч солдата разгорается злым красным цветом, как сочленения доспехов начинают разрушаться куда сильнее, как локоть и колено раскаляются, провисают и сплавляются в бесформенные комья, после чего он полностью оборвал заклинание и позволил зимнему воздуху застыть шлаку.

В итоге остался человек, заваренный в собственной броне, живой, целый и неспособный согнуть ни одну конечность; он продержится так до тех пор, пока им не займётся священник, если, конечно, хоть один священник дотянет до этого момента. Семеро из девяти святош всё ещё сражались.

И именно когда Заудерн отводил Жаровни от пленника, тяжесть происходящего наконец настигла старика.

Ему было двенадцать, когда он увидел существо, по образу которого был создан этот голем. От того дня, шестидесятилетней давности, у него остались лишь обрывки: маленькое замёрзшее озеро, жар на лице, фигура из дыма, магмы и жидкого огня там, где должен был быть дальний берег... и одна личность с посохом, стоящая на льду между созданием и тремя мальчишками.

Шестьдесят с лишним лет спустя Заудерн сам смотрел глазами такого чудовища.