— Ну же, беги уже, мы уже попрощались, — проворчал старый зачарователь, на мгновение заглядывая юноше в глаза. — Ты и так остался дольше, чем мне хотелось бы. Уезжай следующим караваном и перестань заставлять меня волноваться, что ты натворишь какую-нибудь глупость.

Брови Мюнцена нахмурились:

— При всём уважении, не думаю, что вы в положении кого-то критиковать, — заметил он, заставив Заудерна слегка фыркнуть... в конце концов, смысл в его словах был. — Учитель, я... — он замялся. — Нет, дедушка, прошу, прекрати эту несуразицу, — тихо попросил он. — Мастер Миттельмесиг и мастер Истегаль тоже остаются; они сами прекрасно смогут вывести големов в бой. Не надо... — Голос его сорвался на что-то высокое, когда молодой мужчина отвёл взгляд, протирая очки. — ...не надо вот так губить свою жизнь, пожалуйста. Ты мне нужен.

Именно это последнее тихое признание смягчило привычно строгий взгляд Заудерна, а его собственные глаза стали чуть влажнее; хотя не то чтобы парень, смотревший сейчас в сторону, это заметил.

Старик шагнул ближе и осторожно взял Мюнцена за руку; это был невероятно нежный, полный слабости жест.

Только держа деда за руку, Мюнцен заметил, что эти руки, которые в детстве он помнил такими твёрдыми, слегка дрожат и почти совсем лишены силы.

— Мне некуда деваться, — просто сказал Заудерн, встречаясь взглядом с внуком. — Я стар, Мюнцен. Вероятно, мне и осталось-то всего несколько лет. Не уверен, что выдержал бы дорогу, даже если бы попытался, — тихо, мягко сказал он, стараясь не отмечать слезы Мюнцена. — Всё хорошо. Я мечтал о чём-то подобном с самого детства, и возможность сделать это сейчас, в моём преклонном возрасте... — он рассмеялся, искренне и заразительно, и звук вышел гортанным и немного слабым. — Священники, пожалуй, правду говорят в их скучных проповедях. Богиня слушает.

Мюнцен посмотрел на него, вдохнул, вытирая лицо, и снова заговорил:

— Тебе не обязательно здесь сражаться; ты уже столько сделал. Никто никогда не потребовал бы от тебя чего-то ещё, — тихо сказал он, и в голосе его звучала мольба. — Пожалуйста, дедушка, даже твой друг Глюэн уехал, а он, в отличие от тебя, дворф в самом расцвете сил. Ты...

И тогда Заудерн перебил его:

— Глюэн – кузнец. Руки у него сильные, но в бою он не смыслит ничего, — сказал старый зачарователь, и голос его стал серьёзным. — В отличие от меня, он даже не потрудился нанять учителей по бою. Этому дворфу до авантюр нет никакого дела с тех пор, как Эйген ушёл, — зачарователь слабо усмехнулся. — Правда, и я свои навыки почти не применял на практике, я... — Заудерн застыл, а затем покачал головой. — Нет, прости, что забиваю тебе уши болтовнёй, — он тепло заглянул в глаза внука. — Ты, может, и не поймёшь, но я здесь нужен. Я, вероятно, знаю и понимаю о големах больше, чем кто-либо ещё.

Мюнцен открыл рот, чтобы возразить, но его престарелый учитель лишь поднял свободную руку, и юноша замялся.

— Прости, что ставлю тебя в такое положение, — тихо сказал он. — Что твой старый учитель остаётся сражаться, а тебя заставляет бежать. Я ужасно обошёлся с твоей мужской гордостью, — он снова сжал руку внука, не дав тому ответить. — Но малютка Мюн, я могу остаться и сражаться только потому, что знаю: ты уйдёшь. Я не решаю умереть; я не гублю себя почём зря, здесь я могу что-то изменить.

Заудерн отвёл взгляд, давая внуку немного уединения, даже когда юношу сотрясали рыдания.

Он понимал, и у него самого глаза тоже увлажнились. Он знал, что никогда не сможет заменить Мюнцену отца – не тогда, когда сам вечно был так занят, так поглощён собственной работой, – но, может быть, он всё же справился не так уж плохо.

— Мне нужно ответить на зов. Не волнуйся, я не собираюсь умирать сегодня, если смогу этого избежать. Так что уходи и продолжай заставлять меня гордиться, — мягко сказал он, в последний раз сжимая руку парня, а затем развернулся и пошёл дальше по главной дороге, единственной, которую к этому часу очистили от снега.

Не оглядываться было осознанным выбором, и тяжёлым для старого мага, но, как всегда в жизни, он просто делал всё лучшим способом из тех, что знал. Возможно, не идеально, но так хорошо, как только могли его смертные руки.

И страх Заудерн чувствовал ясно. Можно подумать, что с возрастом страх смерти отступает, но в собственном опыте Заудерна всё было совсем не так. Жизнь была самым сочным, самым дурманящим плодом; любой должен отчаяться, когда видит, что почти съел его до конца, но, похоже, люди во все времена держали лицо ради тех, кого любили. Иначе как ещё мог возникнуть миф о достойных стариках, готовых умереть?

Все, должно быть, всё время боялись; теперь просто настала очередь Заудерна. Возможно, именно поэтому отвага так поражала всех.

Заудерн тоже хотел это сделать – одурачить хотя бы внука, заставив поверить, что в своём выборе он бесстрашен и исполнен достоинства.

Зал авантюристов был знакомым местом, и слуга, один из помощников бургомистра, ещё не эвакуировавшийся, оказался достаточно любезен, чтобы помочь ему с лестницей.

Заудерн не удивился, когда подошёл уже в разгар оживлённого обсуждения. Когда дверь открылась, все присутствующие умолкли.