— Ты уж извини, — пробормотал он, отмахиваясь от приступа веселья. — Просто всегда забавно видеть молодёжь настолько пылкой, такой уверенной, что всё в мире принадлежит ей, чтобы потом брать и менять его под себя, — он посмотрел на женщину с искренней улыбкой, что, похоже, её несколько удивило. — Ты молода, Хексе, и потому не понимаешь, как выматывает попытка контролировать каждую мелочь. Почти наверняка однажды ты поймёшь, о чём это я толкую, — он улыбнулся, наклоняя голову. — В конце концов... Альберт ведь тоже готовится отдать весь контроль над своей горячо дорожимой школой, разве нет?

Женщина замялась, а потом покачала головой.

— Он... он другой, он ценит вещи иного рода, чем мы с вами, — фыркнула она. — К тому же смело с вашей стороны думать, что один лишь возраст каким-то волшебным образом заставит меня увидеть вашу точку зрения.

Берг только покачал головой.

— Поживём – увидим, а? По крайней мере, если победим... — закончил дворф, взглянув вниз.

Башня, на которой они стояли, была частью аванпоста, построенного на горном склоне как часть стены внутреннего города.

Так уж вышло, что это было самое высокое место в Штурмкаме... и то самое место, где он повстречал Альберта.

Они стояли здесь не дозором; на внешних стенах города и без того хватало глаз. Они ждали сообщения от Альберта. Точнее, ждала его Хексе, а Берг был здесь, чтобы охранять её на случай, если демонюгу-убийцу пошлют вперёд пробраться в город – на этот раз не просто сжечь склад, как в прошлый раз, а кого-то убить.

Место тоже было выбрано не случайно; если бы завязалась схватка, её увидели бы все в городе внизу.

Альберт настаивал, что любых егерей, воинов или магов... да вообще кого угодно, кроме него самого, заметят, если они попытаются подобраться к демонической армии слишком близко. Так что он отправился один, следом за обречённым лордишкой.

Хотя он всё-таки сказал: «Приходите помогать, если увидите, как большие огненные бури заслоняют небо, потому что вам куда вероятнее пережить армии Ауры в открытом поле вместе со мной без всякого плана, чем если дать мне умереть», – от чего Берг сорвался и расхохотался прямо посреди прощания Альберта... потому что, в отличие от всех остальных присутствующих, дворф знал: эльф говорит совершенно серьёзно.

И сейчас...

— Похоже, пора, — заметил Берг и, когда Хексе вопросительно посмотрела на него, просто указал на едва заметную прозрачную птицу, которая летела очень высоко и начала снижаться.

— Я едва её вижу, — заметила ведьма, напряжённо вглядываясь в небо. — Впечатляющее зрение.

Берг только кивнул, чувствуя, как сам всё сильнее напрягается.

Ну и что же приготовил для них этот несносный эльф?

***

Нойгири

О том, на что именно способна ментальная магия, существовало множество заблуждений – по крайней мере среди тех, кто слышал лишь самое общее описание этой дисциплины. Некоторые думали, будто можно перекрутить желания и мысли конкретного человека, изменить его верность простыми колдовством, но это... лежало за пределами ментальной магии. С ней можно было запечатать воспоминание или слегка изменить одно либо несколько, но такие изменения требовали активных заклинаний, наложенных на разум. Прежде чем удастся затронуть достаточно воспоминаний, чтобы изменить самоощущение личности, заклинания начнут мешать друг другу и распадаться. Количество изменений, которые можно внести в разум человека, было крайне ограничено.

По этой причине вместо того, чтобы «околдовывать», куда чаще создавали заклинания, которые просто погружали разум в сон. Или заклинания, запирающие способность разума сознательно двигать телом. Или заклинания, перехватывающие связь разума с телом и грубо водящие его, словно марионетку. Разумеется, заклинания для передачи, восстановления или стирания воспоминаний тоже существовали – с учётом уже упомянутых ограничений.

Иными словами, ментальная магия была широкой областью, и она требовала от мага понимания того, как мыслят люди или даже животные, как в разуме формируются шаблоны и как опыт придаёт им очертания. Нельзя было обойтись без понимания разума, как и острого ума, способного визуализировать нечто настолько абстрактное, как «связи в разуме».

Именно поэтому Нойгири была хорошо образована в науках и общих принципах работы разума.

Так что она понимала, что с ней происходит. Это ощущение невесомой нереальности и онемения захватило её мысли, несмотря на подлинное изнеможение и вопящие мышцы.

Разум её ускользал – не в каком-то мощном приступе истерического отключения, а в тихом гудении и отстранении от того, что она видела и чувствовала, будто она лишь управляла собственным телом как марионеткой. То, что произошло и продолжало происходить, было попросту настолько сокрушительным, что она не могла ни нормально осознать это, ни справиться с этим.

Она читала о подобном.

Она никогда не думала, что испытает это сама.