— Редко, но иногда по причинам, которые мне так и не удалось воспроизвести или разгадать, Аузерлезе может на миг дать сбой. Именно поэтому мне служит Версклавер. Его зачарования могут заморозить любого, на ком Аузерлезе дала сбой, пока моя магия не восстановит хватку... до сих пор это сдерживало редкие отказы. И всё же не нужно быть гением, чтобы увидеть возможные проблемы; это не идеальное решение, его зачарованию нужно, чтобы кто-то из нас заметил сбой Аузерлезе и активировал его, — объясняла демоница тоном мага, обсуждающего простую неполадку в работе своего заклинания. — Но теперь, с тобой, я вижу ещё лучший способ смягчить проблему, пока не сумею её изолировать и решить! Мне даже не придётся заставлять Версклавера тратить силы на поддержание этих зачарований! Люди могут оставаться живыми, могут кричать, вопить и умолять, заставляя других людей колебаться, но сами при этом даже не будут в сознании, так что не смогут использовать эти странные бреши, когда Аузерлезе сбоит. Раньше ведь такое случалось только с людьми в сознании, — с энтузиазмом объяснила демоница, согласно кивая собственным словам. — С тобой под рукой можно решить столько проблем. Я смогу выставлять живых марионеток без единственного настоящего риска, который с ними связан! — демоница указала на Гансельна. — Так что не волнуйся, ты совсем не такая, как он или остальные. Я тебя не убью. Более того, я даже буду помогать тебе с магией, если захочешь. С моей помощью ты наверняка станешь ещё более великим магом. Ты вот знала, что самые первые человеческие и эльфийские маги учились магии точно так же, у нас, демонов? По крайней мере, так говорит Король Демонов, — демоница наклонила голову. — Вот видишь, то, что я демон, а ты человек, вовсе не означает, что нам обязательно ненавидеть друг друга; по крайней мере, Король Демонов так считает, и, хотя я не до конца понимаю, я не против попробовать разобраться, о чём это он. У нас будет... м-м, сколько, лет сорок? Сколько вы, люди, обычно живёте?

Демоница говорила всё это с такой гордостью, так непринуждённо. В Нойгири всё давно остыло: ненависть, лишённая жара, прошла, а под ней осталась беспомощность, тихая и бездонная.

Когда-то она бы закричала. Или попыталась бы. Это желание всё ещё где-то было, но слабое и далёкое, как и всё остальное. Цепям даже не нужно было натягиваться; невидимые, неосязаемые, более реальные, чем сталь, им достаточно было лишь существовать.

— Люди могут умереть от старости уже в шестьдесят, а некоторые доживают до ста лет, — Нойгири поняла, что объясняет раньше, чем снова почувствовала дёрганье за её душу. — Мне самой под тридцать.

— Значит, я была более или менее права. Вы, люди, так быстро наращиваете изначальные запасы маны, когда только-только учитесь придавать мане формы, что судить немного трудновато, — выразительно сказала демоница. — Будь ты демоном, я бы оценила тебя где-нибудь лет на пятьдесят с хвостиком, по чистой силе, — Нойгири очень хотела убить это существо. — Но по мастерству в магии ты, наверное, уступаешь среди моих солдат только мне. Это очень впечатляет, ты должна гордиться, — посоветовала демоница, и звучало это искренне.

— Я... я гордилась, — сказала Нойгири, коротко споткнувшись на словах.

Высший Демон встала, улыбаясь.

— Вот и хорошо! Будешь снова гордиться, когда перестанешь сравнивать себя со мной. Шрегштрих! — высокий демон, стоявший неподалёку, укрытый плащом, повернулся к своей госпоже и опустился на одно колено. — Принеси ей что-нибудь поесть, и помни: люди едят мясо поджаренным, но не совсем почерневшим. Ты знаешь, что я предпочитаю, — приказала она.

Нойгири знала, что предпочитает это чудовище; бёдра.

— Продолжай, но чуть медленнее. Я хочу попытаться уловить, что именно ты делаешь, может, смогу предложить что-нибудь полезное, — приказала демоница, придвигаясь ближе. — Потрудиться тебе надо будет ещё много.

Нойгири снова повернулась к Гансельну. Лицо его выглядело таким умиротворённым и вместе с тем болезненным.

Умолять она не могла – ей было приказано «не отвлекать Ауру бессмысленными мольбами и просьбами», – но теперь, когда она знала, что демоница предлагает какие-то милости...

— Госпожа Аура, — тихо заговорила она; губы у неё были невероятно сухими, а её тон впервые стал почтительным, пока она умоляла от всего сердца. — Я хочу лишь попросить не отправлять этого человека на передний край; это очень много для меня значило бы.

Нойгири посмотрела на розововолосую демоницу; та услышала её и сразу же отмахнулась от её переживаний.

— Это невозможно. Если хотя бы половина того, что ты мне о нём рассказала, правда, он, скорее всего, самая эффективная моя марионетка, — говорящее чудовище, казалось, замерло, склонив голову набок и вперившись взглядом в лицо Нойгири. — Если ты просишь потому, что он твой партнёр, не волнуйся: после битвы сможешь выбрать любого понравившегося человека из выживших и просто использовать его вместо него, — что-то, должно быть, отразилось на лице Нойгири, потому что демоница моргнула, — ...а если я чего-то здесь не понимаю, ну, наверное, можешь просто сделать детей с ним прямо сейчас. Немного хлопотно, но проблемы особой нет, — предложила она, улыбаясь ободряюще и дружелюбно.

На одно лишь краткое мгновение тело Нойгири начало дрожать всем целиком, прежде чем она почувствовала, как даже эту реакцию у неё отняли, когда в её конечности вернулась сила, а в туман отчаяния и чёрной ярости в разуме скользнула ясность.

— Я понимаю, — услышала Нойгири собственные слова и снова повернулась к Гансельну.

Она ничего не могла сделать. Не с этим чудовищем.

Не в силах сопротивляться сколько-нибудь осмысленно ни телом, ни разумом... она наконец поняла священников.

И, приступая к своей работе, она молилась в уединении собственного разума.

***

Заудерн

— Больше не надо, — сказал старый зачарователь, похлопав по плечу юношу, помогавшего ему идти. — Дальше уже нет сугробов, которые будут меня замедлять, а с этой лестницей я, уж думаю, как-нибудь и сам справлюсь.

Мюнцен по виду не сильно убедили заверения Заудерна, справедливо подозревая своего наставника и деда в том, что тот не до конца честен.

И он был бы прав.

— Учитель, я...

Но Заудерн даже слушать не желал.