— Разве ты не хотел показать, насколько эти лошади опасны без нормальной выучки? — спросила Нойгири, полуобернувшись к Гансу. — Какой смысл приводить историю Шветцера, если он случайно ткнул лошади в глаз?

— Если откровенно, смысл в том, что даже если бы он не ткнул её в глаз, не будь того лошадиного сальто или других столь же безумных выкрутасов, которыми лошадь пытается стряхнуть всадника, для этой породы всё вот это вполне обычное поведение. Так они испытывают ездока, — сухо объяснил мужчина. — Нрав у них такой, что гаул обязательно попробует нечто подобное хотя бы раз, когда его начинают всерьёз тренировать и давить. А вот попытка откусить ему голову, скорее всего, была уже местью за глаз. Хотя в бою, когда входят в раж, они тоже кусаются. Мой Шталь однажды перекусил волка пополам, — заключил он тем же будничным тоном, но под ним всё равно чувствовалась тяжесть.

Нойгири даже представить себе не могла лошадь, способную на такое... похоже, ей и правда было над чем поработать, если как магу одна попытка вообразить подобное уже вызывала у неё головную боль.

— Кажется, я начинаю понимать, почему ты так восторженно говоришь о своём коне, — начала Нойгири, но осеклась, увидев, что егерь впереди замедлил шаг.

Когда она тоже притормозила, а двое мужчин позади сделали то же самое, они увидели, как егерь повернулся к ним.

— Здесь всё как в прошлый раз, — сказал Ревьер, обведя всех широким взглядом. — Соберитесь, не болтайте и глаза в оба. Мы должны без особых проблем пройти, — он отступил в сторону, давая двум стражам и Нойгири разглядеть следующее препятствие.

Тропа сужалась, огибая скалу, и, похоже, кто-то – скорее всего, егеря – когда-то вырубил в камне грубые ступени. Где-то края уже были стёрты до гладкости, где-то осыпались, а в скалу через равные промежутки вбили железные штыри, к которым крепилась страховочная верёвка. Сама верёвка была явно новее ступеней: толстая, грубая, и Нойгири мысленно поблагодарила за неё, когда тропа пошла вверх под уклон.

Здесь ветер был сильнее, его загоняло между скальной стеной и выступом, нависавшим над долиной внизу. Нойгири смотрела только на ступени и не выпускала верёвку из руки.

Когда тропа наконец выровнялась настолько, что можно было идти, не следя за каждым шагом, она оглянулась на Гансельна.

— Ты говорил, что разведением сейчас в основном занимается твой отец, — сказала она. — Он этим один занимается?

— У него есть помощники, но по большей части да, — ответил Гансельн, поправляя ремень рюкзака. — Но он стареет, а работа легче не становится, — он замолчал так, как Нойгири уже научилась распознавать: не когда человек думает, что сказать, а когда подбирает, как именно это сказать. — Он, кстати, отправил моего младшего брата в Академию. Где-то полгода назад, — не слишком охотно признался он.

Нойгири приподняла бровь, взглянув на него через плечо.

— Твоего брата? — в её голосе прозвучало любопытство.

— Нердинг. Кажется, я ведь говорил тебе, что я не единственный сын? — с некоторой беспомощностью отозвался Гансельн. — Ему десять. Отец решил, что если кто-то в семье в самом деле будет разбираться в магической стороне дела, то в будущем это поможет с разведением, — он чуть вздохнул. — Он ещё сходил на одну из лекций Альберта по этой химерологии. Слышал, даже купил у него несколько книг и очень заинтересовался бестиариями, над которыми работал директор. У него появились кое-какие умные мысли насчёт того, как расширить семейное дело, если мы сможем разводить не только ездовых зверей, но... — Гансельн беспомощно пожал плечами. — Для этого нужен уже полностью обученный маг, — пояснил он.

Нойгири мягко положила руку ему на плечо.

— Во-первых, не дёргайся так, — мягко одёрнула она его, осторожно перехватывая другую его руку, которой он жестикулировал, и возвращая её обратно на верёвку. — И держись за неё крепче, я не в настроении ловить тебя, — твёрдо сказала она. — Во-вторых, только не говори мне, что твой отец перепутал монстров с ядром, которыми как раз таки и занимается химерология директора, и тварей, которых в народе зовут монстрами, — Нойгири не смогла не дать эмоциям прорваться в свой голос.

Правда заключалась в том, что ещё сравнительно недавно, по-видимому, между этими двумя вещами почти не делали различия: между обычными зверями, использующими ману, и настоящими монстрами с ядрами. Нойгири знала, что это разные категории, потому что именно так её учили, но, как оказалось, до недавнего времени и тех, и других сваливали в одну кучу даже в научной литературе.

И Нойгири знала об этом лишь потому, что директор приводил разделение этих существ на разные группы как один из результатов своей работы и как пример того, почему в исследовании очень важно правильно классифицировать предмет изучения, даже если ради этого приходится вводить новые термины. Об этом он говорил на одной из вводных лекций, которые читал каждый год: о научной добросовестности и правильной исследовательской работе.