— Полагаю, монеты – неплохой стимул, — сказал он, его голос стал немного отстранённым. — Во всяком случае, это пока что самая приятная часть города.

— Возможно, вы... не совсем довольны Штурмкамом? — нашёл момент бургомистр, чтобы вклиниться в разговор.

— Успокойтесь, бургомистр, вина не в вашем городе, — сказал мужчина, взглянув на него. — Я просто не люблю города, от мала до велика, в равной мере, — немного мрачно закончил он.

Я чувствовал, что разговор становится неловким, и заговорил, чтобы переключить внимание лорда на себя.

— Я могу понять это чувство, — предложил я. — Я во многом такой же.

Лорд, казалось, был немного удивлён моими словами и повернулся ко мне.

Он тихо хмыкнул.

— Вот оно как. Не возражаете, если я спрошу почему, мастер-эльф? — с любопытством спросил он.

— Города, малые и крупные... все они шумные, — пояснил я через несколько секунд. — В них просто слишком много мелочей, которые постоянно раздражают меня, и это раздражение накапливается, — я взглянул на дворянина, приподняв бровь, чтобы подчеркнуть собственное угасающее любопытство. — Позвольте мне задать вам встречный вопрос, если позволите: почему вы не любите города?

Стандхафт несколько мгновений обдумывал мой ответ, медленно кивая моим объяснениям.

— В общем-то, причин много, мне трудно изложить их так же красноречиво, — сказал он, явно размышляя. — Но если назвать одну вещь, то, пожалуй, больше всего меня не унимают вырожденцы-педерасты и всякого рода извращенцы, которые неизбежно наглеют в таких местах, где нет более честной общины, способной призвать их к ответу перед законами мирскими и божьими, пока они, в конце концов, не заразят своей скверной даже облечённых властью, — его голос стал твёрдым и холодным.

В наступившей тишине он медленно моргнул, взглянув на Анунгслоса:

— Никаких обвинений в ваш адрес, бургомистр, я уверен, что вы богобоязненный семьянин. Просто с возрастом начинаешь замечать закономерности, — сказал он, и в его голосе появилась сталь. — И до крайности от них устаёшь, до такой степени, что я готов, простите за каламбур, совершенно вольно освобождать головы от тел при виде определённых проявлений нравственного разложения.

Я обдумал его слова в наступившей полной потрясения тишине. Даже если я ничего не чувствовал – в основном благодаря пирующей химере, которой я сегодня специально велел не питаться чужими эмоциями, – я всё же мог интеллектуально понять, что лорд, образно говоря, с места в карьер обрушился с довольно тяжёлыми обвинениями.

— Хотя я и разделяю это чувство, не просветите ли вы меня, что именно вы имеете в виду? — с искренним недоумением спросил я. — Признаюсь, я не самый сведущий в этом вопросе, но как именно упадок нравов связан конкретно с крупными поселениями?

Лорд взглянул на меня.

То, что последовало за этим, было лекцией, которая не прерывалась даже тогда, когда начался следующий бой, а за ним и ещё один.

Мужчина говорил спокойно, с почти не меняющимся выражением лица; он не доказывал свою правоту со страстью или разочарованием, а просто излагал очевидное, делясь тем, что считал само собой разумеющимся наблюдением.

Он начал с описания морального разложения так называемых «вольномыслящих» бюргеров, то есть горожан, говорил о важности и роли феодала для общины деревень, а деревень – для феодала и его семьи, о своём видении своих земель, самого себя и Богини.

Он терпеливо говорил о добродетелях простого пахаря и о том, как легкомысленная атмосфера и безответственность городской жизни неизбежно его развращают; он говорил о паразитах-торгашах, но особенно о банкирах и прочих спекулянтах, которых презирал, ибо это были люди, не создававшие никакой ценности и не оказывавшие никаких услуг, которые он признавал бы ценными.

Иными словами, мне прочли довольно длинную, но хорошо аргументированную лекцию о достоинствах феодального общества, о добродетелях благих, избранных Богиней ценностей, которые оно органично взращивает, и о том, как города неизбежно всё это высмеивают.

Будь я всё ещё тем, другим собой, человеком, изучавшим историю, я бы захотел каталогизировать каждое слово этого человека, сначала в памяти, а потом на бумаге, и провести с ним множество долгих, продуктивных бесед и интервью.

В конце концов, я говорил с прямым аналогом Уильяма Маршала, квинтэссенцией феодала... который для этой эпохи, возможно, был немного старомоден, но для меня, каким я был раньше, представлял собой сокровищницу мыслей и мировоззрения, которое человеку XXI века было трудно до конца постичь.

Именно в память о том, другом Альберте я и продолжал вежливо задавать вопросы и поддерживать беседу.

Я вполне могу записывать то, что узнаю. Бумага в этом мире всё-таки дешевле знания.

Глава 28

Нойгири

Чуть больше недели спустя