Масштаб академической библиотеки оказался неожиданным. Чаша зала представляла собой огромный цилиндр, уходящий вверх, по моим прикидкам, минимум на семь ярусов. По окружности каждого этажа тянулись галереи, до отказа заставленные рядами полок из тёмного дерева. Воздух тут был неподвижен, тяжёл – сухой дух тысячелетнего папируса и пыли вперемешку с тем самым сладковатым, отталкивающим запахом, что я отметил на лестнице. Здесь он был куда сильнее.

От него у меня волосы вставали дыбом.

Высоко над нами мозаичный свод мерцал холодным внутренним светом. Он падал вниз широкой колонной, выхватывая из воздуха медленно кружащие пылинки, будто безмолвный вечный танец. Это было красиво.

А ещё были полки.

Большинство были в идеальном состоянии. По стенам, на галереях – повсюду распластались полки для свитков. Бесчисленные тубусы выстроились рядами, и я был почти уверен, что свитки внутри не тронуты.

Без дневного света, при слабом магическом зачаровании самих стеллажей и в такой сухости… разве это не идеальные условия для сохранности папируса?

От некоторых свитков исходило слабое магическое свечение, явно дополнительная защита. Местами целыми оставались целые секции, пусть и держались они из последних сил.

— Невероятно, — выдохнул Тойфлиш, почти шёпотом, его голос утонул в оглушающей тишине. Он шагнул вперёд, задирая голову. — Такие знания… если бы нам досталась хотя бы малая часть…!

Впервые на моей памяти мои эмоции почти совпали с чувствами Лиша: я тоже был в восторге, едва веря своим глазам.

Ярусы библиотеки связывала сложная сеть лестниц из того же тёмного зачарованного дерева, что и полки. Они крепились к рельсам, скользя вдоль балконов и соединяясь вертикально, открывая доступ к любой верхней полке башни. Чары на них, должно быть, были мощными: как и полки, они не имели следов гниения.

Мой взгляд сам потянулся за лестницами вверх, от яруса к ярусу, к самому пику. Я задержался на центральной мозаике – черепе из корней и ветвей. Именно оттуда, с самой вершины, исходила аномалия.

По кромке седьмого яруса, сразу под границей мозаики, проступали корни.

Но не те бледные, окаменелые, что мы видели в городе. Эти были тёмные, болезненно буро-зеленоватые, с маслянистым блеском. Не окаменевшие. И даже не мёртвые, как образцы в склепе.

Один из них дёрнулся.

— Лиш, — резко произнёс я, прерывая его тихое восхищение, и указал посохом. — Верхний ярус.

Голова Тойфлиша вскинулась. В его дыхании послышался тихий ужас, когда он увидел то же, что и я.

— Они… живые.

Корни, словно реагируя на наши голоса или просто на присутствие, расползались. Они медленно ползли по самым верхним стеллажам и ниже, обвивая тубусы и деревянные опоры.

Они пытались спуститься.

— Поднимаемся. Сейчас же, — скомандовал я, направляясь к ближайшей лестнице.

— Сначала Стражи, — скомандовал Тойфлиш натянутым от напряжения голосом. Он направил одну из нежити вверх по лестнице.

Мы карабкались быстро. На пролётах мы не задерживались, мы перебирались с яруса на ярус, в отработанном темпе. Тёмное дерево лестниц надёжно держало мои подошвы. Столбы пыльных балконов мелькали один за другим, а тишину библиотеки время от времени нарушал скрежет потревоженных корней наверху.

Когда мы миновали шестой этаж, воздух стал ощутимо гуще; сладковатый, омерзительный запах сделался почти приторным. Мы преодолели последнюю лестницу и вышли на верхнюю площадку.

Это был не очередной библиотечный этаж. Пространство здесь было открытым, это был круглый зал, служивший навершием всей башни. Стены здесь не были заставлены полками, а украшены сложными барельефами с одним мотивом: корни и ветви, вьющиеся и расползающиеся повсюду. Напоминало оно средневековую европейскую одержимость лозой, только куда более зловещую. Пол представлял собой мозаику огромного дерева. В самом центре, прямо под черепом-мозаикой на потолке, стоял алтарь из белого мрамора.

На алтаре лежало тело. Оно словно упало ничком, неловко. А у его основания валялось ржавое лезвие – нож, кажется, но я едва обратил на него внимание.

Когда-то это тело принадлежало человеку. Оно было жутко истощённым: сухая, как пергамент, кожа обтянула кости так туго, что он казался скелетом. Одежда, если она и была, давно истлела. Но самым ужасным была голова.

Из её глазниц, из разинутого рта, из рваной раны на лбу прорывались толстые тёмные корни – те самые живые корни, что мы видели снизу. Они извивались, сплетаясь в единый жирный канат, уходящий вверх и сливающийся с сетью, расползавшейся по потолку.

И по всему телу… под кожей я видел, как шевелятся корни.

Тойфлиш издал сдавленный звук – смесь ужаса и тошноты, – зажав рот рукой, будто его сейчас вывернет.

Это стало триггером. Корни на своде, до того ползшие с вялой целеустремлённостью, замерли. Вся сеть содрогнулась. Тело на алтаре выгнулось дугой, беззвучный крик исказил мумифицированное лицо.

Я не стал сдерживаться. Я выпустил скрытые резервы маны сплошным потоком и соткал заклинание:

— Друквелле.

По правде говоря, я не знал, устойчивы ли живые корни к огню и электричеству. Зато я знал, что грубая сила против них работает, ведь я видел, как их рвали стражи той гробницы.