И, судя по напрягшимся жилам и венам, искажающим линии его абстрактной татуировки, выглядывающей из-под черных рукавов, он прилагает усилия, чтобы не дать волю рукам.

Но затем я зачем-то задумываюсь над тем, куда уходят эти тонкие чернильные линии и как много их на его теле. Боже…

Я выпускаю протяжный вздох и ругаю себя, что вообще задумалась об этом, но поздно — моя кожа нагревается от фантазии о росписи на твердых мышцах.

Как минимум они есть на руке и кусочек торчит сбоку на шее из-под ворота рубашки.

Не знаю, почему я сейчас об этом думаю. Меня не беспокоило это ни в нашу первую встречу, ни сегодня в кафе.

Но, видимо, что-то сломалось во мне, и я начала цепляться за детали, придавать им значение. А это плохой знак. Очень плохой.

И в доказательство тепло будто бы стекает по нагретой коже со всеми здравомыслящими органами в живот, и я слышу, как они плавятся, пузырятся, будто расщепляются, как металл в серной кислоте, как терминатор, опускающийся в бурлящее пекло.

Проходит всего пара секунд после его самоуверенной фразы, я знаю это, но они тянутся бесконечность, и только топот маленьких ножек вырывает меня из воронки зашкаливающих чувств и эмоций на поверхность.

— Мамаська?

Резкий вдох и прерывистый выдох.

— Мамаська? Ти де? — вопросительно лепечет моя спасительница, и я окончательно прихожу в себя, выбрасывая из головы навязчивый мужской аромат, татуировки и соблазнительное тепло тела.

Переведя дыхание, я чуть оборачиваюсь через плечо, все еще находясь в ловушке мужских рук, и вскидываю взгляд, как бы намекая Раневскому, чтобы он свалил в сторону.

— Думаю, твои потребности подождут, — не без тени сарказма подкалываю я. — Или хочешь удовлетворить их при ребенке?

Раневский кивает несколько раз, выпячивая языком нижнюю губу, — я знаю это выражение, он считает меня хитрой сучкой, но не говорит этого вслух, — а потом рывком отталкивается от столешницы, и я с облегчением делаю полноценный вдох.

Я судорожно собираю конфеты в конфетницу и, повернувшись, вручаю ему, кивком указывая на стол.

— Будь так любезен, — с натянутой улыбочкой прошу его сесть и немного, совсем чуть-чуть расслабляюсь, когда он делает то, о чем я его попросила. И тут же переключаю внимание на свою крошку, приказывая себе говорить как можно мягче. — Что такое, Варюш?

Она стоит в дверях кухни и с интересом изучает меня, а затем этот интерес достается и Раневскому.

Он как ни в чем не бывало одаривает мою малышку обворожительной белозубой улыбкой и… она отвечает ему взаимностью, смешно прикрывая рот ладошками, как бы кокетничая с ним.

О боже, он ей действительно понравился! Нет, она, конечно, падкая на внимание, особенно мужское, но здесь это как любовь с первого взгляда.

Он чужой, и она совсем его не знает, но как миленькая сидела у него на руках, а сейчас совершенно забыла, что ей нужна была мама. И это второй плохой знак.

Меня пугает, с какой легкостью этот мужчина прорываются на мою территорию.

— Милая? — напоминаю ей о своем присутствии. — Что ты хотела?

Но шорох обертки снова забирает ее внимание, а в следующую секунду ее глазки-пуговки вспыхивают от восторга.

Я прослеживаю за ее взглядом и обнаруживаю, что Раневский протягивает ей конфету в той самой руке с татуировкой и заигрывающе подмигивает.

— Угощайся, красотка!

О, эта красотка с удовольствием угостится, и она даже срывается с места, но я встаю у нее на пути, уперев руки в бока.

Варюшка замедляется, и ее энтузиазм улетучивается, когда она встречается с моим осуждающим взглядом.

— Во-первых, моя дорогая, что я тебе всегда говорю?

Она тут же нахмуривается и обиженно обнимает себя руками. Боже, этот характер…

Я вздыхаю и опускаюсь перед ней на корточки, так, что наши взгляды оказываются на одном уровне.

И хоть я и не хочу лишать ее улыбки и радости, тем более, когда она только оттаяла после выходных с отцом-мудаком и стала снова моей любимой забиякой, но мне приходится сделать это, потому что со сладким у нас очень сложные отношения.

Я притягиваю свою буку к себе за платьице и щелкаю по носику.

— Нельзя ничего брать у незнакомцев. Даже если тебе предлагают что-то вкусненькое, ладно?

За моей спиной раздается самонадеянное фырканье.

— Вообще-то мы знакомы. Да, красотка?

Я бросаю взгляд через плечо и одариваю Раневского своим недовольством.

— Это первое правило, — говорю я строже обоим, медленно отворачиваюсь от криво ухмыляющегося Раневского и снова смотрю на дочку. Ее хмурая бравада отошла на задний план, и теперь она внимательно меня слушает: — А второе: тебе нельзя такое сладкое. Твои щеки опять будут красные и чесаться. Давай мама приготовит блинчики с вареньем?

На этом терпение моей дочери заканчивается.

Варюша начинает канючить, шумно сопит носом и мотает головой, отчего ее скромный хвостик болтается во все стороны.

— Кафету хачу!