Раневский опять слабо усмехается. Проводит ладонью по короткостриженым волосам и с силой выдыхает через нос. Но потом наконец поворачивает голову и смотрит на меня таким темным взглядом, что мое сердцебиение устраивает грандиозную истерику. Она застревает плотным комом в горле, и я не нахожу лучшего варианта, чем сбежать с трусливо брошенной через плечо фразой:

— Сколько тебе сахара?

— Мамоська? — доносится из детской тонкий голосок дочери, но я сейчас слишком взвинчена.

Отчасти потому, что не знаю, что творю. А отчасти потому, что мне не нравится эта версия Раневского.

Господи, да я ненормальная! Собственноручно заперлась в одном помещении с абсолютно незнакомым мужчиной. И конечно же не подумала, что даже у самой веселой обложки может быть мрачное содержание.

Но я утешаю себя тем, что моей дочери он, кажется, понравился. А дети ведь чувствуют плохих людей?

— Милая, поиграй в игрушечки. Мама немного занята, — немного запоздало выкрикиваю я и скрываюсь в кухне, принимаясь суетиться: чайник, чашка, заварка…

Серьезно? Чем я занимаюсь?

НЕ ЗНАЮ!

Мне просто нужно унять нервы, на что-то отвлечься. По крайней мере, он не начал выламывать дверь, а это уже что-то, да?

Его тяжелые шаги приближаются, и я коротко выдыхаю, заливая пакетик крутым кипятком.

Не оборачиваюсь, даже когда слышу, что он уже в кухне. Скрип ножек стула по полу и мурашки по коже разбегаются с проклятиями на каждую букву алфавита.

Артур садится на стул, я слышу его протяжный вздох, я опять успокаиваю себя тем, что для запертого обиженного мужчины он ведет себя вполне адекватно. Или это тихая прелюдия?

Боже, боже, мое тело гудит от перевозбуждения и абсурда, в который я сама себя загнала.

Хотя ничего удивительного. Совершать глупости для меня как почистить зубы. Достаточно посмотреть на моего бывшего.

Надеюсь, то, что я закрыла дверь, заперев одного из братьев Раневских у себя дома, не станет еще большей ошибкой.

Мне кажется, когда все стояли в очереди за инстинктом самосохранения, я прохлаждалась, как студент, прогуливающий нелюбимую пару.

А с приходом материнства инстинкт самосохранения исказился и стал работать немного иначе. Как, например, сегодня.

— Ты не ответил. Сколько сахара? — я произношу это как ни в чем не бывало, будто паника не сминает сейчас мои легкие, сердце и желудок.

— А ты не ответила, сколько собираешься держать меня в плену.

В плену… Боже мой. Это так выглядит, да?

Девушка, которая пообещала себе держаться подальше от всех мужчин, собственноручно закрывается с самой обаятельной и красивой версией в замкнутом пространстве. Что это, если не насмешка судьбы?

Я царапаю зубами нижнюю губу, скрывая внезапную улыбку.

Впрочем, он бы все равно ее не увидел, ведь я по-прежнему изображаю бурную деятельность подготовки к чаепитию.

— Не знаю, — заставляю себя ответить. — Наверное, когда ты пообещаешь не делать глупостей.

— А если я не даю обещаний? — раздается вдруг за моей спиной, прямо над макушкой, так близко, что его теплое дыхание шевелит мои волосы.

Я судорожно втягиваю носом воздух, стискивая в руках конфетницу, когда его большие ладони медленно ложатся по обе стороны от меня на столешницу.

«Дыши. Господи, только дыши», — умоляю я себя на взводе, боясь не близости, а того, что он полезет в карман и найдет ключ.

Ну точно, я ненормальная. Мне срочно нужно делать что-то со своей эмпатией, иначе…

Раневский прижимается губами к моему уху, и я забываю, о чем думала, особенно когда слышу:

— Сразу скажу, что у меня есть свои потребности. И одна из них может тебе не понравиться. — Мне уже не нравится! — Я трахаюсь, жестко и громко. Каждый день. Особенно, когда зол. Как сейчас. И менять свои привычки не намерен.

Мне хочется рассмеяться, но какого-то черта смешок застревает в горле, а пальцы, сжимающие конфетницу, начинают дрожать.

Он шутит, да?

— Все еще планируешь удерживать меня в своей квартире?

20. Всемирное зло

«Я трахаюсь. Жестко и громко. Каждый день».

Эти слова жгучим эхом расползаются по затылку, шее, спине…

Я задыхаюсь в этом моменте, отчасти из-за окружающего мятного аромата с мужскими нотками виски и табака, но в основном от тепла его тела, от едва уловимого касания его рубашки к моей кофте, от дыхания, танцующего на моей шее — все это в совокупности сбивает с толку, проникает под кожу медленным пламенем и лижет изнутри горячими всполохами.

Это затрудняет дыхание и какого-то черта обездвиживает, иначе я не могу понять, почему еще не поставила на место этого жиголо.

А потом, в довесок к позорному поражению, конфетница выскальзывает из рук и с грохотом приземляется на столешницу, заглушая мой резкий вздох. Не разбилась. Но конфеты рассыпались по всей поверхности, парочка лежит даже на растопыренных пальцах Артура, прижатых к столешнице.