Но в глазах горел тот самый огонь. Холодный. Решительный. Непогашенный.

Черта была перейдена. Война только что перешла в другую фазу. И я, кажется, наконец поняла правила.

Точнее, их отсутствие.

Глава 8. Новый контур

Глава 8. Новый контур

Первое, что я ощутила, открыв глаза, — незнакомая тишина. Не та напряженная, взрывоопасная тишина нашей – его – квартиры. Это была густая, глухая тишь, будто дом погружен в вату. Потом до меня донесся запах: не кофе, не еды. Чистота. Дорогой паркетный лак, свежее белье, легкий шлейф чего-то древесного и мужского. Эльдара.

Я лежала на огромной кровати в почти пустой комнате. Стены светло-серые, без единой картины. Из мебели только эта кровать, приземистый комод да пара кресел у окна, задернутого плотными шторами. Я была в чужой пижаме: мягкой, темно-синей, большой. Его. Под тканью ныло плечо.

Софийка. Я резко села, и боль пронзила лопатку. В соседней комнате, через приоткрытую дверь, послышался сонный лепет. Она была тут. В безопасности.

Я встала, босиком прошла по холодному полу к двери. Заглянула. Она спала в небольшой, но уютной комнатке. Картинка была настолько нереальной, что горло сжало. Мой ребенок спал в логове волка. И чувствовал себя в полной безопасности.

На кухне, такой же минималистичной и холодной, как и все здесь, за столом сидел Эльдар. Он пил кофе из огромной черной чашки, не отрываясь от планшета. Уже одетый в темные брюки, простую черную водолазку, обтягивающую мощные плечи и бицепсы. Он выглядел так, будто не ложился.

Услышав мои шаги, он поднял глаза. Взгляд, привычно тяжелый, скользнул по моему лицу, задержался на шее, спустился к плечу, которое я невольно потерла.

— Болит? — спросил он. Голос был ровным, без ноток сочувствия. Простой вопрос по делу.

— Да, — хрипло ответила я, опускаясь на стул напротив. — Ударилась о косяк, когда он оттолкнул.

Он медленно отложил планшет. Откинулся на спинку стула, не сводя с меня темных глаз. Его внимание было физически ощутимо, как давление.

— Рассказывай. Детали. С самого начала вечера.

Спросил он только сейчас. Вчера, когда я, трясясь от шока, привезла сюда Софию, вопросов не было. Были лишь его короткие, точные распоряжения строгой женщине лет пятидесяти, которая встретила нас в дверях и молча, не суетясь, увела дочь в смежную комнату: умывать, укладывать, дать хоть какую-то опору в этом хаосе. Эльдар лишь кивнул мне на вторую дверь: «Спи. Говорить будем утром». И я, обессиленная, с отдающей болью в плече, провалилась в беспамятный сон в чужой, огромной кровати.

Теперь настало утро. И время для разговора.

Я рассказала. Про приход Никиты, про ядовитые намеки на «особые отношения» с хозяином «Вольфрама», про то, как его тон из колючего презрения перешел в животную ярость.

Голос сначала срывался, цеплялся за ком в горле, но я заставила себя говорить четко, отстраненно, как на допросе. Я уже научилась этому за последние дни: выключать эмоции, оставляя только факты. Но когда я дошла до момента, когда его пальцы впились в мое запястье, а потом он потянул меня к себе, пытаясь прижать, сломать, доказать свою власть, слова застряли. Воздух перехватило. Я сглотнула пустоту, сжала кулаки под столом, впиваясь ногтями в ладони, чтобы вернуть себе контроль.

— Он… хотел не просто ударить, — выдохнула я, смотря куда-то в стол. — Он хотел доказать, что я все еще его собственность. Что может сделать что угодно.

В комнате повисла тишина. Потом я услышала тихий, едва уловимый звук: скрип. Я подняла глаза. Костяшки его пальцев, сжимавших край стола, побелели. Сухожилия на тыльной стороне ладони напряглись, как тросы. Но лицо оставалось каменной маской. Только глаза, эти черные, бездонные глаза, стали еще глубже, еще холоднее. В них не было ярости. Была та самая ледяная концентрация, как у хирурга, видящего некроз.

— Покажи, — сказал он тихо.

Я замерла.

— Плечо. Покажи.

Я неуверенно потянула за широкий ворот пижамы, спустила его с одного плеча. Резкий холод воздуха коснулся кожи. Со стороны ключицы ударила тупая, глухая боль: синяк напоминал о себе при каждом движении.

— Здесь, — хрипло сказала я, не в силах увидеть повреждение полностью, лишь чувствуя его тяжелую, горячую пульсацию где-то сбоку, под лопаткой.

Эльдар встал. Медленно, с той же звериной грацией, обошел стол. Он не спрашивал разрешения. Его пальцы, удивительно осторожные, отогнали ткань дальше, открывая взгляду всю картину.

Я почувствовала, как его взгляд скользнул по моей спине, изучая то, что я сама могла лишь смутно ощущать: огромное, страшное пятно, разлившееся от ключицы вниз. Его прикосновение, холодное и исследующее, легло на самый край синяка, где, как я догадывалась, цвета уже играли от лилово-синего к желто-зеленому.

Я вздрогнула, но не от боли. От этого безжалостного, клинического вторжения. Он изучал повреждение, как механик вмятину на крыле.