— Или что? — он фыркнул, и его дыхание, пропахшее кофе и злостью, ударило мне в лицо. Он потянул меня к себе, пытаясь прижать, обездвижить, доказать свое право. Ноут соскользнул с колен на диван.

И тогда сработали инстинкты. Те самые, о которых говорил Эльдар. Не думать. Действовать.

Я резко вывернула запястье, не пытаясь вырваться из его хватки, а используя ее как точку опоры. Перенесла вес. И со всей силы, с низкого замаха, вогнала колено ему в пах.

Звук, который он издал, был не криком. Это был хриплый, захлебывающийся выдох, полный абсолютного непонимания и дикой боли. Его пальцы разжались. Он согнулся вдвое, схватившись за промежность, лицо исказилось гримасой, в которой было все: шок, ярость, животный страх.

Но этого было мало. Годы унижений, страх за дочь, осознание всей глубины его подлости – все это вырвалось наружу одним жестом. Пока он стоял согнувшись, моя свободная рука, сжатая в кулак с коротко остриженными ногтями, рванулась вперед. Не удар, нет — я вцепилась ему в лицо, проведя ногтями от виска до подбородка. Почувствовала под ногтями влажную кожу, сопротивление, а потом — теплую жидкость.

Он взревел. Уже не от боли, а от бешенства. Прямо с полусогнутого состояния он рванулся на меня, не как человек, а как раненый кабан. Его ладонь, тяжелая и неуклюжая, ударила меня по плечу, отшвыривая к стене. Я ударилась спиной о косяк, и тупая, горячая волна боли расползлась по лопатке. Но на удивление, не отпустила. Напротив, адреналин ударил в голову, проясняя сознание до кристальной ясности.

Он стоял, тяжело дыша, по его щеке стекали три четких, алых полосы. Глаза налились кровью. В них не было ни капли того самоуверенного презрения. Была чистая, неконтролируемая ненависть.

— Ты... ты сука... — он хрипел, делая шаг вперед. — Я тебя...

— Ты перешел черту, — выдохнула я, выпрямляясь, игнорируя боль в плече. Голос мой дрожал, но не от страха. От адреналина, от гнева, от странного, почти пьянящего ощущения собственной силы. — Я ухожу. С Софией. Сейчас.

Он застыл, его взгляд стал непонимающим.

— У тебя есть время, — продолжила я, медленно отступая к коридору, не сводя с него глаз. — Собрать свои вещи и уехать. Пока я не вернулась с людьми, для которых твои бумажки просто макулатура для розжига.

Он фыркнул, и этот звук больше походил на рык.

— Ты с ума сошла? Это моя квартира! Моя! Ты ничего не получишь! Ты все потеряла, поняла? Все!

Я уже не слушала. Повернулась и быстро пошла в детскую. Руки тряслись, но движения были четкими. Софийка спала, свернувшись калачиком. Я разбудила ее мягко, но настойчиво.

— Солнышко, вставай. Мы едем в гости. Быстро-быстро.

Она, сонная и испуганная, позволила себя одеть. Я схватила заранее приготовленную спортивную сумку: наши с ней паспорта, свидетельство о рождении, мои дипломы, ноутбук, зарядки, минимум одежды для нее и для меня. Все остальное — не важно. Не сейчас.

Когда мы вышли в прихожую, Никита стоял посреди гостиной, все еще тяжело дыша. Он смотрел на нас, и в его взгляде была уже не ярость, а какое-то ошеломленное, звериное недоумение. Он не понимал, как это случилось. Как его удобная, послушная Маша, на которую он вешал долги, вдруг превратилась в эту холодную, опасную женщину, способную дать отпор.

— Ты пожалеешь, — бросил он вслед, но в его голосе уже не было уверенности. Была пустая угроза.

— Уже нет, — ответила я, не оборачиваясь, и захлопнула дверь квартиры.

Щелчок замка прозвучал громче любого хлопка.

В лифте я обняла Софийку, прижала к себе. Она дрожала.

— Мам, что случилось? Мы к бабушке?

— Нет, солнышко. К.. другу. Все хорошо. Все будет хорошо.

Я верила в это. Впервые за долгое время — верила.

Машина ждала во дворе. Мой синий «Фокус», уже не символ бедности, а танк, оружие, средство спасения. Я усадила дочь на заднее сиденье, пристегнула, села за руль. Руки все еще дрожали, но когда я повернула ключ и услышала ровный, уверенный рокот двигателя, что-то внутри успокоилось.

Только когда мы выехали на ночную улицу, дочь начала тихо плакать. Я вела машину одной рукой, а другой протянула назад, чтобы погладить ее по ноге.

— Все кончено, Софийка. Все кончилось.

А потом достала телефон. Нашла единственный номер, который имел смысл в эту минуту.

Он взял трубку после первого гудка.

— Эльдар, — мой голос прозвучал хрипло, но четко. — Он перешел на физическое. Я ушла. С дочерью. Нам некуда ехать.

На той стороне повисла секундная пауза. Но не растерянная. Взвешивающая.

Потом его голос, низкий, бархатный, без тени сомнений, прорезал тишину в салоне:

— Приезжай. Это уже моя проблема.

И он назвал адрес. Не сервиса. Другой. Личный.

Я положила трубку, свернула на указанное шоссе и нажала на газ. В зеркале заднего вида отражался город, который я покидала. И свое лицо — с темными кругами под глазами, распущенными волосами и синяком, проступающим на плече там, где он ударил.