— Синяк размером с ладонь, — закончила я. — Его зафиксировали в полиции. Для будущего иска. Он не просто меня обманул. Он решил, что может безнаказанно ломать жизни. Создавать шум. Привлекать внимание. В том числе к тем, кто с ним связан.

На том конце провода воцарилась тишина. Глубокая, бездонная. Я слышала лишь мерное, тяжелое дыхание. Представляла себе этого человека: седого, в дорогом кашемировом кардигане, сидящего в кресле из черненого дуба в своем кабинете с видом на Москву-реку. И лицо его, вероятно, было каменным. Но внутри что-то переворачивалось.

Потом он вздохнул. Долгий, усталый выдох, полный такого леденящего, безразличного отвращения, что по моей спине пробежали мурашки.

— Ах, сука… — прошипел он, не скрывая брезгливости. — Мелкий, жадный паук. Засунул лапы не в те карманы. И насорил там, где надо было быть тише воды.

Пауза.

— Ладно, дочка. Дальше не бери в голову. Спасибо за честность.

Щелчок. Гудки.

Я опустила телефон на стол. Звук был оглушительно громким в тихой кухне. Я смотрела на устройство, как на гранату с выдернутой чекой.

— Что… что это было? — мой голос прозвучал чужим, осипшим.

Эльдар не спеша подошел к столу, взял со стойки свою чашку с остывшим кофе. Выпил залпом. Поставил с тихим лязгом фарфора о столешницу из черного гранита.

— Это, Маша, — сказал он тихо, и уголок его рта дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем усмешку, — был приговор. Без обжалования.

Он сел напротив, уставившись на меня своим всепроникающим взглядом.

— Для людей вроде Игоря Семеныча есть два смертных греха. Первый – быть слабым и проигрывать. Второй – привлекать к себе ненужное внимание, шуметь, выносить сор из избы, цепляя за собой тех, кто стоит выше. Никита, твой умный, расчетливый паук, совершил оба. Он не просто аферист. Он – угроза. Угроза спокойствию, репутации, тихому, нефтяному течению денег. А от угроз, Маша, избавляются. Быстро и без шума.

Он объяснил коротко, рублеными фразами, как хирург, описывающий ампутацию. Теперь «Крестный» отзовет все неформальные гарантии, кивки, «добрые слова». Превратит вложения в формальные займы под дикие, кабальные проценты. Позвонит общим партнерам. Не будет угрожать. Просто скажет: «С этим человеком дела не ведем. Он ненадежен. Шумный». И все двери захлопнутся. Разом.

Я слушала, и у меня кружилась голова. Это был не наш с ним уровень. Не уровень долгов, расписок, бракоразводных процессов. Это был другой мир. Мир титанов, где людей стирали в порошок одним телефонным звонком. И я, своей жалкой историей, своей болью в плече, стала тем самым камнем, который запустили в стеклянную башню Никиты.

Чувство было странным. Сладковато-тошным. Триумф смешался с ледяным ужасом перед этой бездушной, всесокрушающей машиной. Я была пешкой. Но пешкой, которую только что передвинули на последнюю горизонталь и объявили ферзем.

Глава 10. Три акта падения

Глава 10. Три акта падения

Следующие несколько дней текли, как густой, темный сироп. Я видела крушение Никиты не напрямую, а в отражении: в коротких, деловых репликах Эльдара, в документах на его планшете, которые он иногда, не скрывая, показывал мне. Как со стратегическим партнером.

— Поставщики отказали в отсрочке, — говорил он утром, просматривая что-то на экране. — Требуют предоплаты. У него горит касса.

— «ФармаКол» прислал официальный отказ, — констатировал он за обедом. — Формально «смена логистической стратегии». Неформально – его фамилия попала в стоп-лист.

— Любовница его, Анна, — отчитался он вечером, — исчезла. Отец забрал ее, разорвал все контракты с «НикТрансом» и вывел последние активы. Девчонка, кажется, всерьез испугалась, что ее втянут в уголовщину.

Но самое яркое, самое жуткое шоу разворачивалось на моем личном телефоне. Звонки. Три акта трагедии.

Акт первый: Отчаяние.

Поздно вечером. Голос в трубке был сдавленным, хриплым, пьяным до беспамятства.

— Маш… Машка… это я. Прости. Это все… ошибка. Большая ошибка. Вернись. Мы все уладим. Я кредиты заберу, все на себя переоформлю, квартиру… все отдам. Просто вернись. Я не могу…

В его голосе была такая животная, неприкрытая слабость, что меня на секунду передернуло. Старый рефлекс: пожалеть, утешить. Но следом пришла волна ледяной ярости. Он «не может»? А я могла? Все эти годы?

Я молчала несколько секунд, давая ему услышать свое ровное дыхание.

— Я подала на развод, Никита, — сказала я четко, без эмоций. — Все вопросы к моему адвокату. Ее контакты тебе выслали.

И положила трубку. Рука не дрогнула.

Акт второй: Ярость.

На следующий день, днем. Голос сорванный, визгливый, полный бессильной злобы.

— Ты думаешь, ты выиграла?! — орал он. — Ты ничего не выиграла, дура! Я тебя сломаю! Ты слышишь?! Я дочь заберу! Я имею право! Ты ее похитила! Я заявление в опеку напишу, в полицию! Я на тебя такой иск в суд подам, что ты всю жизнь будешь выплачивать!