— Да, теперь вспоминаю. После этого мы поехали в маленькую забегаловку и заказали картошку с сыром. — Она замолчала, переводя взгляд на другие фотографии на полке: одну — с мамой и мной, сделанную во время моего приезда из Франции за пару лет до её смерти; другую — с моими братьями Шеем и Россом и дядей Юджином.

— Значит, ты решил держать это фото здесь, в офисе? — спросила она, и у меня в горле образовался ком.

Я сглотнул и всё же ответил:

— Как я сказал, это было хорошее лето. Хорошие воспоминания.

— Потому что твоя мама, наконец, развелась с твоим отцом?

— Это тоже большая часть… да. — И ты. Хорошим это лето было из-за тебя.

Чарли кивнула, снова взглянув на фото.

— Ты был таким милым тогда. Когда ты пришёл в дом моих тёти и дяди пару недель назад, я тебя едва узнала.

А я узнал тебя мгновенно. Стоило мне войти и увидеть женщину в коридоре, как сердце сделало резкий удар, а в голове вспыхнуло её имя.

Чарли.

— Правда, не узнала?

Она пожала плечами, смутившись: — Ты очень изменился.

Мне стало любопытно.

— В каком смысле?

Чарли передала мне рамку обратно; наши пальцы случайно соприкоснулись. Она подняла взгляд, и лёгкая улыбка тронула её губы. Я улыбнулся в ответ, и кровь гулко ударила в виски, когда её запах коснулся моего носа. Иногда мне казалось, что я бы с удовольствием утонул в этом запахе. Не самая худшая смерть.

Через секунду она отдёрнула руку и вернулась на стул перед моим столом, обрывая момент. Щёки у неё едва порозовели, взгляд опустился.

— Ну… думаю, в каком-то смысле ты не изменился, — сказала она, снова отвечая на вопрос. — Характер у тебя почти такой же, как я помню. Просто ты старше, наверное, мудрее. Более уверенно себя ведёшь. И выглядишь более… эм… — Она прервалась, а я начал улыбаться.

— Ты пытаешься сказать, что я избавился от подросткового жирка?

Щёки Чарли вспыхнули сильнее.

— Не то, чтобы было что-то плохое в том, что ты был пухлым. Мне, очевидно, нравилось, как ты выглядел тогда.

— Очевидно, — повторил я и ухмыльнулся, наслаждаясь её румянцем. Это было куда приятнее, чем её бледность, когда она только приехала.

Мы молчали. Воздух между нами сгустился. Чарли чуть шумно втянула воздух и отвела взгляд:

— Думаю, тренировки перед вступлением во Французский Иностранный легион были очень жёсткими. Они, наверное, сильно помогли со сбросом веса. Ты… эм… ну, я помню, почему ты туда пошёл. Я просто… хотела узнать, помогло ли это так, как ты надеялся?

В её голосе была искренность и мягкость, но от вопроса я напрягся. Я понял, что она имела в виду. В детстве я был уверен, что подготовка к службе поможет мне выкорчевать всё то дерьмо, что не давало спать ночами. Всё то, что держало меня в страхе. И в каком-то смысле помогло. Цель, служба, принадлежность к чему-то большему сделали меня спокойнее. Умение защищаться — увереннее в мире. Но существование там было примитивным. Сплошной долг и рутина. Никакой мягкости, никакого комфорта, пришлось вырастить панцирь.

Я провёл рукой по челюсти.

— В каком-то смысле да. Но в каком-то нет. — Она моргнула, удивлённо и внимательно. — Помню, как первые дни в центре набора в Обани были… пугающими. Нас было человек десять, и только четверо прошли первоначальные тесты. Хорошо, что я до этого тренировал выносливость с Дереком, потому что один из тестов — пробежать почти три километра меньше чем за двенадцать минут.

После медосмотра нам всем, парням из разных стран, побрили головы. Я помню, как почувствовал свободу. Будто, сбривая волосы, я сбрасывал прежнюю кожу. Новый старт. Новый я. А когда в документах имя отца поменяли на случайно выбранное Габриэль — от прошлого словно отрезало. Стало легче дышать.

Но дальше стало труднее. Нас отправили в Тулузу на четыре месяца первичной подготовки. Французский у меня был неплохой, я учил его в школе, но всё равно пришлось посещать занятия, чтобы стать полностью свободным. Никогда не забуду, как Пётр получил по лицу за то, что три раза не смог произнести слово chirurgien — хирург. Думаю, наш офицер специально ввёл это слово, оно особенно тяжёлое для иностранцев.

Да, встречались и задирающие ублюдки. Но после жизни с моим отцом я был готов к таким.

Прогнав воспоминания, я вернулся к Чарли:

— Годы в легионе помогли мне сосредоточиться и дали цель, но в армии вообще есть много такого, к чему у меня смешанные чувства. С одной стороны, я понимаю необходимость. С другой — ненавижу всю эту жестокость. Но тогда мне эта жестокость была нужна. Там были люди вроде меня — убегающие от чего-то, пытающиеся стать лучше. А были те, кто бежал от прошлого и хотел получить разрешение причинять боль другим, властвовать.

— Это ужасно, — мягко сказала Чарли. — Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти.

— Не извиняйся. Большинство хороших вещей в этом мире имеют и хреновую сторону. Сойдёшь с ума, если будешь искать что-то полностью идеальное.

Чарли посмотрела на меня так, будто увидела куда больше того, что я только что сказал.

— Я была права, — произнесла она наконец. — Ты действительно поумнел.