На белых, как мел, скулах Сандры, вспыхнули лихорадочные пятна румянца:

– Слёзы – моя плата за жизнь среди монстров, эмоциональная пустота – мой щит. В мире, где каждый день выбираешь между страданиями и гибелью, между ложью и честью, выжить проще, ничего не чувствуя.

Сандра медленно отступала назад, пока не прислонилась спиной к стене. Явно стремясь оказаться как можно дальше от Ливиана. Не спуская с него ледяного, настороженного взгляда.

Ливиан в свою очередь пристально наблюдал за девушкой. Его дыхание участилось, в потемневших глазах сверкали болезненные вспышки страсти.

– Ты пришёл сюда, чтобы привести ко мне эту девушку… наследницу Элленджайтов, – проговорила она, выделяя последнее слово. – Свою миссию выполнил? Теперь – уходи. Кажется, у тебя выступление в Астории через час? Там наверняка получишь то удовольствие, к которому постоянно тянешься, – презрительно скривила губы Сандра.

Ливиан молча кивнул, направляясь к двери. Сжимая тонкими пальцами дверную ручку, он бросил короткий взгляд на сестру.

– Знаешь, иногда мне кажется, что единственный способ почувствовать себя живым – это испытать боль. В отличие от всего, что нас окружает, она чиста. Боль заставляет забыть обо всём, пока кровь стучит в висках, а сердце рвётся наружу.

– У тебя просто мозги набекрень, братец, – равнодушно отозвалась Сандра.

– Мазохизм – это не слабость. Сандра, – добавил он, словно оправдываясь. – Это освобождение. Моя цена за то, чтобы оставаться живым среди чудовищ.

– Ты сам чудовище, Ливиан.

– Когда я оказываюсь на сцене перед толпой, жаждущих крови… когда разрезаю собственную плоть острым лезвием пли принимаю удары хлыста, оставляющие разрезы на коже… я ощущаю себя живым, свободным от ожиданий, манипуляций и интриг. В отличие от тебя, я не боюсь снять маску. И это мой способ оставаться без неё.

Он устремил прямой, холодный взгляд в глаза Сандре:

– Быть может твоя жестокость и бесчувственность делают тебя столь притягательной для моей истерзанной, воспалённой души?

Сандра слегка вздрогнула, поражённая его откровенностью. Но в следующий момент голос Ливиана вновь стал насмешливым и отстранённым, словно он сознательно копировал манеры Рея Кинга:

– Прошу прощения за вторжения. Благодарю за увлекательную беседу.

С этими словами он покинул комнату, оставляя девушек наедине.

Кэтрин казалось, что она снова спит и видит сны Хрустального Дома. Только теперь кошмар обратился в патологическую реальность.

Глава 11. Альберт. Принуждение к бессмертию

Проснулся Альберт или всё ещё находился в плену болезненного забытья – чёткая граница давно растворилась. Одно оставалось очевидным: вчерашнее состояние вернулось с удвоенной жестокой силой и беспощадностью. Жизнь с такой болью казалась бессмысленной, проще было уступить неизбежному концу. Смерть издевательски отпустила его из своих холодных объятий, позволив испытать каждую клеточку своего тела, пронзённую тысячами невидимых игл.

Голова превратилась в гулкий колокол. В ней неумолимо било тяжёлое железо, расщепляя последние остатки сознания на фрагменты. Сосуды пульсировали учащённо и хаотично, сердце стучало сбивчиво и тревожно. Каждый вздох обжигал лёгкие огнём, будто вместо воздуха он вдыхал раскалённые угли. Жар растекался по внутренностям, заполнял грудь и желудок, превращая нутро в пылающую печь.

Истинный центр мучений располагался внизу живота. Там обитало нечто дикое и неукротимое, словно дикий зверь, без остановки разрывающий его острыми когтями. Малейшее движение рождало новый всплеск боли, накрывающий волной сильнее предыдущей. Боль волнами поднималась вверх, провоцируя приступы сухого кашля. И эта чудовищная симфония, лишённая гармонии и смыла, не собиралась прекращаться.

Альберт боролся с собой, всеми силами удерживаясь от проявления слабости. Ни единый звук, ни тихий вздох, ни слабый стон – ничто не должно выдать его страданий. Стремление превратиться в чистый разум, абстрагироваться от ненавистной, истерзанной плоти, становилось единственным спасением.

Только сейчас он наконец-то по-настоящему понял Винсента. Прежде глубоко в душе Альберт осуждал кузена за те болезненные эпизоды, испытывая дискомфорт при каждом подобном зрелище. Он считал, что Винсент намеренно выставлял напоказ собственное состояние, желая привлечь внимание окружающих.

Память мгновенно оживила целый ряд картин. Вот Винсент сидит в библиотеке, окружённый книгами. Капли холодного пота блестят на бледном лбу, но спина остаётся идеально прямой и гордой, словно бросающей дерзкий вызов самой болезни. Вот он снова пишет, иногда резко останавливается, чтобы торопливо вытереть выступающие алые следы крови с уголков губ. А вот бал, где он вынужден остановиться возле парапета, чтобы незаметно опереться и хоть на мгновение обрести облегчение.