— Не успел, — голос отца дрожал от волнения, он нервно отер лоб платком. — Мне как раз сообщили, что Алексия упала в реку. Я бросил конверт на столик в её комнате, а потом в этой суматохе совсем забыл о нем. А теперь... Теперь поздно гадать. Люди в городе видели герб на дверце экипажа. Черный дракон! Ошибки быть не может, это Авьер. И если он приехал сам, без предупреждения... значит, ему что-то нужно.

— Не что-то, а кто-то! — перебила мачеха. — Невеста! Но Алексия? Ты видел её сегодня? Она выглядит как утопленная крыса! Бледная, отекшая, волосы как мочалка! Если он встретит её сейчас, то не просто откажется, он ославит нас на все королевство! Скажет, что мы пытались подсунуть ему больной скот.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. «Больной скот». Отлично, мамочка. Просто прекрасно.

— И что ты предлагаешь? — спросил отец. — Спрятать её?

— Именно! — глаза Элеоноры лихорадочно блестели. — Мы не можем показать её в таком виде. Это будет позор на весь род! Скажем, что она нездорова. Что слегла от... волнения после падения в реку. Попросим перенести встречу на другой день. За это время приведем её в порядок, напудрим, затянем в корсет... Сделаем хоть что-то, чтобы она не походила на кикимору, вылезшую из болота. Иначе он сбежит сию же минуту!

Отец помолчал, разглядывая носки своих сапог. Я ждала. Где-то в глубине души, в том уголке, где еще жила маленькая обиженная Алексия, теплилась надежда. Надежда, что он скажет: «Замолчи, Элеонора! Это моя дочь, и я не позволю тебе так о ней отзываться».

— Ты права, — выдохнул он. — Выкуп Авьера может приумножить достаток семьи. Мы не должны упускать такой шанс. Если лорд увидит Алексию в столь неприглядном состоянии... он развернется и уедет. Лучше не рисковать. Скажем, что ей нездоровится, и попросим отсрочку. Главное — не спугнуть его сейчас.

Надежда в душе Алексии умерла, тихо пискнув. А вот во мне поднялась холодная, расчетливая ярость.

Ах вы ж, паразиты.

Я сделала шаг вперед, собираясь выйти на свет и устроить им такой скандал, от которого у папеньки случится гипертонический криз, а у мачехи — нервная экзема. Хотела высказать им всё. Намеревалась спуститься по этой лестнице, пусть даже кубарем, и рассмеяться им в лицо. Я бы вела себя так отвратительно, так грубо и нелепо, что этот таинственный Лорд сбежал бы в ужасе, и их драгоценная сделка сорвалась бы к чертям.

Я уже открыла рот... и закрыла его.

Стоп, Орлова. Остынь.

Ты — в чужом мире. У тебя нет денег, нет документов (или что тут у них?), нет понимания, как работает магия перемещения и правосудие. Ты слаба физически — тебя шатает от ветра. Если сейчас сорвешь помолвку, что дальше? Отец вышвырнет тебя на улицу? Или запрет в монастыре? Или мачеха подсыпет яд в суп, чтобы избавиться от «обузы» наверняка?

Сейчас я уязвима. Я — пациент в реанимации, подключенный к аппаратам жизнеобеспечения. Рвать провода и бежать марафон — самоубийство.

Сначала нужно стабилизировать состояние. Набраться сил. Изучить противника.

А вот потом... Потом я проведу такую операцию по удалению этой раковой опухоли под названием «семья», что они сами будут умолять меня уйти.

Я медленно выдохнула, загоняя ярость обратно внутрь. Месть — это блюдо, которое подают холодным. А в моем случае — еще и низкокалорийным.

— Хорошо, — шепнула я сама себе. — Живите пока.

Я развернулась и так же тихо поползла обратно в свою комнату. Каждый шаг давался с трудом, но теперь меня грела не только лихорадка, но и злость. А злость — отличное топливо.

Вернувшись в спальню, я без сил опустилась на мягкий, широкий подоконник. Сердце колотилось где-то в горле.

Внизу, во дворе, раздался стук копыт и скрип колес.

Я отодвинула тяжелую портьеру и выглянула в окно. Двор был освещен фонарями.

У крыльца стоял роскошный черный экипаж с гербом на дверце. Рядом переминались с ноги на ногу кони.

«Приехали», — констатировала я, из своего укрытия продолжая наблюдать за ситуацией.

Прошло минут пятнадцать, прежде чем из дверей поместья вышли двое мужчин.

Один — грузный, с одышкой даже на вид, лет пятидесяти. Он был одет в дорогой, но безвкусный камзол, расшитый золотом так густо, что казался латами. Его лицо лоснилось, а редкие волосы были зачесаны на лысину. Типичный «папик» из девяностых, только в средневековом антураже. Он что-то недовольно выговаривал лакею, брезгливо отряхивая рукав.

— Фу, — невольно вырвалось у меня.

Второй был совсем другим. Молодой, высокий, широкоплечий. На нем не было шелков и бархата — только простая, но добротная кожаная броня, подчеркивающая мощную фигуру. Темные волосы стянуты в хвост, открывая резкий, хищный профиль.

Мужчина легко, одним текучим движением, запрыгнул в седло вороного коня. Даже отсюда, со второго этажа, я чувствовала исходящую от него силу и уверенность.