Я подняла руку перед глазами. Пухлое запястье, перетяжечка, ямочки на костяшках пальцев. Кожа белая, тонкая, почти прозрачная. Ногти ухоженные, но коротко остриженные.

Я пошевелила пальцами. Сигнал от мозга до мышц доходил с микроскопической задержкой, словно пинг в плохой онлайн-игре.

— Как меня зовут? — спросил я, повернув голову к служанке.

Та выронила пустую чашку. Звон разбитого фарфора прозвучал как выстрел в тишине комнаты.

— Миледи... — она побледнела так, что веснушки на её лице стали похожи на брызги грязи. — Вы... вы не помните? Лекарь говорил, что может быть помутнение рассудка от недостатка воздуха, но...

— Имя, — жестко повторила. Тон, которым я обычно осаживала истеричных родственников пациентов, сработал безотказно.

— Алексия, — прошептала девочка. — Алексия Вайрон. Старшая дочь графа Вайрона.

Алексия. Красивое имя. Жаль, что судьба у его обладательницы, судя по всему, была не очень.

И в этот момент, словно слово «Вайрон» стало ключом к зашифрованному архиву, на меня обрушилось чужое прошлое.

Это не было похоже на кино, где перед глазами проносятся кадры. Больше напоминало лавину. Чуждые мне воспоминания, чувства, страхи, обиды — всё это хлынуло в мой мозг, сметая личность Александры Орловой, пытаясь растворить её в себе.

Я задохнулась.

Вот я (Алексия) сижу за столом, мне пять лет, и няня бьет меня линейкой по рукам за то, что потянулась за пирожным. «Толстуха, никто тебя любить не будет».

Вот мне двенадцать. Мачеха с улыбкой дарит мне платье на размер меньше. «Ах, милая, я думала, ты похудела. Ну ничего, придется тебе не ужинать неделю».

Семнадцать лет. Первый бал. Я стою у стены, вжимаясь в портьеру. Элис танцует с красивым юношей, а надо мной смеются его друзья. «Смотри, кит выбросился на паркет».

Боль. Обида. Одиночество. Еда как единственное утешение. Ночные визиты на кухню, краденые булки, сладкие пироги, которые я глотала, не жуя, заливая слезами, чтобы хоть на минуту почувствовать тепло внутри.

И сегодняшний день. Письма. Восемь отказов. Смех Элис. Река...

— Стоп! — я вцепилась руками в виски, стараясь удержать свою личность.

Я — Александра Орлова. Врач. Я сильная. Я не дам какой-то депрессивной аристократке утянуть меня в пучину её комплексов.

Волна отступила, оставив после себя гулкую пустоту и четкое понимание: я в полной заднице. Простите за мой французский, но другого диагноза тут не поставишь.

Снова посмотрела на служанку, теперь зная, как её зовут.

— Марта, — произнесла я. Голос стал увереннее. Память тела подсказала интонации. — Принеси мне зеркало.

— Но, миледи... Матушка, то есть графиня, приказала убрать все зеркала, чтобы вы не расстраивались...

— Марта, — я посмотрела ей прямо в глаза. — Зеркало. Живо.

Служанка пискнула и метнулась к туалетному столику. Пошарила в ящике и дрожащими руками протянула мне небольшое ручное зеркальце в серебряной оправе.

Я глубоко вздохнула. Как перед входом в палату тяжелобольного пациента. И посмотрела в отражение.

Из зеркала на меня смотрела совсем не уродина.

Я готовилась увидеть нечто ужасное, судя по той ненависти, которой была пропитана память этого тела, но в отражении встретила лишь глубоко несчастную, забитую девушку.

Да, она была полной. Щёки, скрывающие скулы, мягкий овал лица, второй подбородок. Но даже сквозь эту одутловатость и болезненную бледность проступала удивительная, мягкая красота.

Глаза были просто невероятными. Огромные, редкого василькового оттенка, они казались бездонными на этом белом лице. Аккуратный нос, чувственные, красиво очерченные губы. Это было лицо фарфоровой куклы, которую просто забыли в пыльной коробке.

— Ты же красивая, — выдохнула я, разглядывая отражение. — Просто сама об этом не знала.

Во взгляде незнакомки, смотрящей на меня из зеркала, читался такой страх и неуверенность, такая привычка быть «гадким утенком», что мне стало физически больно. Проблема заключалась не столько в весе, сколько в том, как она себя несла. Как жертву.

И волосы.

Я коснулась влажной пряди. Очень светлые, серебряные, словно расплавленный лунный свет. Не седые, а именно благородного, сияющего оттенка. Сейчас они спутались и висели сосульками, но я видела: они густые и мягкие. Не проклятие, а редкая особенность.

— М-да, — констатировала я вслух. — Работы непочатый край.

— Что, простите? — не поняла Марта.

— Ничего. Помоги мне сесть.

Это оказалось сложнее, чем я думала. Мое новое тело весило, навскидку, килограммов сто двадцать. При росте, который я пока не могла определить, но явно не модельном. Мышц не было. Вообще. Только мягкая, нежная масса, которая колыхалась при каждом движении. Так еще и болезненная слабость не желала отступать.

Пока я, кряхтя и обливаясь холодным потом, принимала вертикальное положение, дверь распахнулась. Без стука.