Я рассмеялась и поддалась. Мы с визгом забежали в реку, поднимая фонтаны брызг. Вода действительно была чудесной — освежающей, бодрящей. Смывающей усталость, накопившуюся в каждой клеточке тела.

Мы дурачились, как подростки. Пытались плавать наперегонки, брызгались, ныряли. Я чувствовала, как напряжение последних месяцев отпускает, растворяется в речной прохладе. Я была живой, здоровой, сильной. Чувствовала работу каждой мышцы, когда гребла против течения.

— Смотри, какая рыбина! — крикнула Маринка, указывая куда-то в глубину, под корни той самой ивы, где мы оставили вещи.

Мы подплыли ближе к берегу, туда, где тень от дерева падала на воду. Здесь было глубже, дно резко уходило вниз.

И тут я услышала этот звук.

Сначала это был сухой, протяжный треск, похожий на выстрел. Я подняла голову. Огромный, толстый сук старой ивы, под которым мы плескались, медленно, словно в замедленной съемке, начал отделяться от ствола.

Время растянулось. Я видела каждую трещину на коре, видела, как вздрагивают листья. Видела Маринку, которая замерла, глядя на падающую громадину расширенными от ужаса глазами. Она не успевала. Она стояла прямо под ним.

— Марина, в сторону! — крик вырвался из моего горла раньше, чем я успела подумать.

Мозг, натренированный годами экстренных ситуаций, сработал мгновенно. Не раздумывать. Действовать.

Я рванула к ней. Вода сопротивлялась, мешала, держала за ноги, но я вложила в этот рывок все силы, которые у меня были.

С силой толкнула подругу в плечо, отбрасывая её на мелководье, подальше от смертельной тени. Маринка вскрикнула, падая в воду.

А потом мир взорвался болью.

Удар был чудовищным. Тяжелое дерево обрушилось мне на спину, вбивая в воду, ломая позвоночник, вышибая воздух из легких. Меня накрыло тьмой и хаосом. Ветки царапали лицо, тяжесть придавила ко дну, не давая пошевелиться.

Я попыталась вдохнуть, но вместо воздуха в рот хлынула вода. Инстинктивно я дернулась, пытаясь выплыть, но тело не слушалось. Ноги... я не чувствовала ног.

Паника, ледяная и острая, пронзила сознание. Я тонула. Я была прижата ко дну огромным деревом… и тонула.

Где-то там, наверху, сквозь толщу мутной воды, пробивались лучи солнца. Они казались такими далекими, недосягаемыми. Я видела пузырьки воздуха, поднимающиеся от моего лица — последние крохи моей жизни.

В голове билась одна мысль:

«Как глупо. Господи, как же глупо».

Я столько боролась. Спасала жизни. Только начала жить сама. Я похудела, черт возьми! Купила то красное платье, которое собиралась надеть в ресторан на следующей неделе.

Легкие горели огнем. Организм требовал вдоха, и я не могла больше сопротивляться этому рефлексу. Я вдохнула воду.

Темнота начала сгущаться по краям зрения. Боль уходила, сменяясь странным, ватным спокойствием.

«Маринка... Надеюсь, она жива», — промелькнула последняя связная мысль.

Перед глазами пронеслись лица родителей, первый поцелуй, диплом врача, спасенный пациент с инфарктом, вкус утреннего кофе... Все это сжималось в одну точку, в одну яркую вспышку.

А потом свет погас.

Холодно.

Это было первое ощущение. Не просто прохладно, а пронзительно, до костей, до дрожи в зубах холодно.

Я попыталась открыть глаза, но веки казались свинцовыми.

«Реанимация? — вяло подумал мозг. — Меня вытащили? Почему так холодно? Где термоодеяло? Черт, если это наши интерны забыли включить обогрев, я им устрою...»

— Она дышит! Милорд, она дышит! — чей-то голос, высокий и визгливый, резанул по ушам.

Какой еще милорд? У нас в отделении таких званий отродясь не водилось. Может, у меня бред на фоне гипоксии?

Я с трудом разлепила веки.

Мир был мутным и расплывчатым, словно кто-то намазал объектив вазелином. Надо мной склонились люди. Много людей. И никто из них не был в белом халате.

Какая-то женщина в странном чепце, похожем на перевернутую тарелку, прижимала руки к груди и рыдала. Мужчина в камзоле — в настоящем, черт возьми, камзоле с золотыми пуговицами! — брезгливо морщился, глядя на меня.

— Невероятно, — произнес он. — Я был уверен, что она захлебнулась. Эта девчонка живуча, как сорняк.

Я хотела сказать ему, чтобы он шел к черту со своими комментариями, но из горла вырвался лишь хриплый кашель. Вместе с которым выплеснулась вода. Горло жгло, грудь болела так, будто по ней проехал каток.

Я попыталась приподняться на локтях. Тело. Мое тело казалось чужим. Странно тяжелым, неповоротливым, словно на меня надели скафандр.

Я опустила взгляд вниз. И замерла.

На мне было платье. Мокрое, грязное, тяжелое платье из темно-синего бархата с какой-то дурацкой вышивкой. Оно обтянуло меня, как вторая кожа. Но самое страшное было не в платье.

Руки.

Я смотрела на свои руки, упирающиеся в мокрые доски причала. Они были не моими. Не мои тонкие, жилистые пальцы с аккуратным маникюром. Не мои запястья, на которых проступали вены.

Это были пухлые, белые, рыхлые руки. На каждом пальце — по кольцу, которые врезались в отекшую плоть.