Уснула я с книгой на груди, чувствуя, как мозг пухнет от новых знаний.

Утро встретило меня серым небом и густым, одуряющим ароматом свежей сдобы, доносившимся с кухни. Этот запах, который раньше наверняка был для Алексии лучшим будильником, сейчас лишь раздражал — как напоминание о том, что теперь под строжайшим запретом. Сцепив зубы, я честно выполнила комплекс щадящих упражнений, приучая это рыхлое, непослушное тело к физической активности, и лишь потом, закончив с необходимыми водными процедурами, отправилась на завтрак.

В столовую я спустилась одной из первых, решив не изменять новой привычке.

За длинным столом сидел только отец. Он хмуро жевал тост, просматривая какие-то счета. Увидев меня, мужчина лишь скривился, словно у него внезапно заболел зуб, и демонстративно отвернулся к окну.

— Доброе утро, отец, — вежливо произнесла я, занимая свое место.

— Хм, — буркнул он, не удостоив меня взглядом. — Надеюсь, сегодня ты не собираешься устраивать цирк? Вечером приедет лорд. Веди себя тише воды, ниже травы. И сделай милость, выбери наряд, который хоть немного скроет недостатки твоей фигуры. Постарайся выглядеть достойно и не опозорить нас. Не хватало еще, чтобы гость с порога был обескуражен твоим, скажем так, чрезмерно цветущим видом.

— Я буду сама любезность, — пообещала я, накладывая кашу и стараясь пропустить не очень тонко завуалированное оскорбление мимо ушей. — Если, конечно, никто не будет пытаться продать меня ради приумножения и без того немалого капитала прямо за столом.

Отец открыл было рот, чтобы разразиться очередной тирадой, но тут двери столовой распахнулись, и в помещение вихрем ворвалась Элис.

Она была в новом розовом платье, которое делало её похожей на безе, и сжимала в руках несколько холстов.

— Папа! Мама! Смотрите! — звенел её голосок. — Художник привез портреты! Они готовы!

За ней, пыхтя, семенила Элеонора, которая, видимо, пыталась не отставать от дочери даже на лестнице.

Элис подбежала к отцу и сунула ему под нос первый портрет.

— Посмотри! Разве я не чудо? Художник сказал, что моя красота вдохновила его на шедевр!

Я скосила глаза. На холсте была изображена Элис — еще более приукрашенная, с глазами в пол-лица и талией, которой позавидовала бы оса.

Отец расплылся в улыбке, откладывая счета. Его лицо мгновенно преобразилось: исчезла хмурость, разгладились морщины. Он смотрел на портрет с нескрываемым обожанием.

— Красавица, — проворковал он. — Настоящий алмаз. Ты — гордость нашей семьи, Элис. С такими портретами женихи будут выстраиваться в очередь от самого тракта. Мы выберем тебе лучшего. Герцога, не меньше!

— Или принца! — подхватила Элеонора, гладя дочь по голове. — Ты рождена для дворца, милая.

Семейная идиллия была настолько приторной, что у меня свело скулы. Я молча продолжала есть, стараясь не отсвечивать. Но, видимо, мое присутствие само по себе раздражало графа.

Он поднял взгляд от портрета Элис, посмотрел на меня, и его лицо снова скривилось в гримасе разочарования.

— Жаль, — бросил он, даже не пытаясь понизить голос. — Жаль, что Алексия не взяла ни капли красоты своей матери. Та была первой красавицей города, а это... В кого она вообще такая уродилась? Ни стати, ни грации. Одно недоразумение.

Ложка звякнула о край тарелки. Я медленно положила её на стол и подняла глаза на отца. Внутри было пусто и холодно. Обида Алексии, которая раньше затапливала сознание, сейчас молчала. Видимо, даже у памяти есть предел терпения.

— Знаете, отец, — произнесла я спокойно, вскинув бровь. — Не советую меня провоцировать. Если вы не желаете нарваться на ответную грубость, которая может вам не понравиться, настоятельно рекомендую выбирать выражения. Я пока держу себя в рамках приличий, но поверьте, мое воспитание не настолько безгранично, чтобы терпеть бесконечные оскорбления.

— Как ты смеешь?! — вспыхнул граф. — Я сказал правду!

— Правда в том, что природа — штука упрямая, — я вытерла губы салфеткой. — И если я «уродилась не в мать», то вопросы стоит задавать второму участнику процесса. То есть вам.

Элис в шоке распахнула глаза, а Элеонора возмущенно зашипела.

— Ты невыносима! — рявкнул отец. — Еще одно слово, и я выполню свою угрозу! Подвал по тебе плачет!

— О, не трудитесь пугать меня подвалом, — я встала из-за стола. — Честно говоря, сейчас эта перспектива кажется мне весьма заманчивой. Изоляция, тишина, прохлада и, главное, полное отсутствие необходимости лицезреть этот балаган. Звучит не как наказание, отец, а как санаторно-курортное лечение. Уж лучше общество крыс — они, по крайней мере, честны в своих инстинктах.

В столовой повисла звенящая тишина.

— Я сыта, — бросила холодно. — И едой, и вашим отношением. Благодарю за завтрак.

Я развернулась и направилась к выходу, стараясь держать спину ровно, хотя ноги предательски дрожали от напряжения.