Нищий, сидящий у стены надвратной башни, торопливо оттаскивает свою чашу с нашей дороги, рассыпая несколько монет по камням в спешке. Я наклоняюсь, чтобы подобрать одну, которая закатилась к моему сапогу, но бедняга отшатывается, когда я предлагаю её обратно.
Я кладу монету рядом с его чашей и спешу за Искайрном, держа руки надёжно спрятанными, пока мы проходим в город.
Дома поднимаются по обе стороны от нас, их верхние этажи нависают так далеко над дорогой, что между ними остаётся едва полоска неба. Мне приходится пригнуться под бельевой верёвкой, свисающей из окна наверху, только чтобы отпрыгнуть назад, когда кто-то выливает ведро в канаву, посылая брызги грязной воды по моим сапогам.
— Свежая сельдь! Поймана этим утром!
— Горячие пироги! Два за пенни!
— Хорошая шерсть, добрые господа! Подходите и пощупайте сами!
— Угри! Живые угри! Свежие из реки!
Крики доносятся со всех сторон, торговцы перекрикивают друг друга, пока покупатели толпятся вокруг их лотков, споря о ценах и мешая всем остальным. Искайрну удаётся провести лошадей вокруг ручной тележки, брошенной через половину улицы, но мне приходится проскальзывать между двумя женщинами, ссорящимися из-за мешка лука, чтобы не отстать.
— Три пенни за всё это? Ты, должно быть, считаешь меня дурой!
— Тогда можешь вырастить свой собственный!
Я выныриваю из-за них как раз когда мужчина идёт, тяжело ступая, ко мне с огромной корзиной угрей, закинутой на руку. Одна из этих мерзких тварей высунула голову через плетение, и я так занята, глядя на неё, что почти сталкиваюсь с её владельцем.
— Смотри, куда идёшь, госпожа, — ворчит он, протискиваясь мимо.
Я оборачиваюсь к Искайрну, который ждёт в нескольких шагах впереди с обеими лошадьми, и пробираюсь через грязь.
— Я думала, Бесвик был оживлённым в базарный день, — бормочу я, хватая его плащ, прежде чем очередная телега успевает нас разлучить. — Как человеку вообще ходить, не говоря уже о торговле?
— С немалым терпением, полагаю. — Он смотрит на лошадей, которые, кажется, не более впечатлены Йорком, чем я. — Идём. Нам следует найти, где поставить этих двоих, прежде чем улицы станут ещё оживлённее.
— Ещё оживлённее?
Он пускается в путь прежде, чем я успеваю спросить, как такое может случиться, оставляя меня следовать за ним мимо ряда рыботорговцев, соревнующихся, кто громче крикнет. У одного на лотке разложена огромная куча серебристой сельди, и он на полпути к тому, чтобы рассказать покупателю, что его рыба плавала в реке этим самым утром, когда запрокидывает голову и смеётся.
Что-то движется под его челюстью.
Я замедляю шаг, замечая маленький толчок в толстой плоти его шеи, когда он поворачивается, чтобы позвать ещё рыбы. Его воротник распахнулся, обнажая кожу над рубашкой, и с каждым ударом его сердца маленькая вена, кажется, набухает и оседает под ней.
Это странно.
Мужчина наклоняется, чтобы затащить ещё одну корзину на прилавок, и движение исчезает под его воротником. Мне следовало бы продолжить идти, особенно когда Искайрн уже ушёл на несколько шагов вперёд, но когда рыботорговец выпрямляется, моё внимание возвращается прямо к его горлу.
Рыботорговец всё ещё кричит о своей сельди, когда женщина врезается мимо с охапкой хвороста, задевая меня по плечу достаточно сильно, что я спотыкаюсь к его лотку.
— Смотри, куда идёшь! — огрызаюсь я, оборачиваясь за ней.
Она даже не оглядывается.
Пустота под моими рёбрами снова тянет, и я стискиваю зубы, когда мальчик проносится между лотками, почти сбивая меня с ног в спешке пройти.
Я ловлю его за рукав, прежде чем он успевает исчезнуть.
— У тебя совсем нет манер? Ты почти уложил меня на задницу!
— Отстань! — кричит он, вырываясь.
Маленький мерзавец убегает, и я остаюсь стоять посреди улицы, кулаки сжаты так крепко, что ногти впиваются в ладони. Вокруг меня торговцы продолжают кричать, возница телеги начинает реветь, чтобы люди двигались, а рыботорговец разражается очередным приступом смеха.
Замолчите.
Ради чумы, неужели все просто не могут замолчать?
Мужчина толкает меня плечом, наступая на подол моего киртла, и что-то во мне ломается.
— Да прекратите вы все, чёрт возьми, толкаться! — кричу я, оборачиваясь на него. — Здесь целая проклятая улица! Обязательно вам всем идти сквозь меня?
Он останавливается, чтобы таращиться. И я хочу, чтобы он ответил. Я хочу, чтобы он дал мне какой-нибудь повод наорать на него как следует, хотя что я сделаю, если он это сделает, я не имею ни малейшего представления.
Искайрн бросает на меня один взгляд, затем проскальзывает руку мне за спину и уводит меня от лотков.
— Идём, Офелия. Прежде чем ты сделаешь что-то, о чём пожалеешь.