Мои обнажённые пальцы сгибаются по бокам, окоченевшие от холода и почерневшие от сажи. Обе перчатки пропали, сгорели в пожаре аптеки вместе со значительной частью моего плаща, и оставшаяся ткань висит обгоревшими полосами вокруг моих ног. Я смахиваю немного пепла с рукава, бросая взгляд на церковные двери, когда очередная молитва поднимается из толпы. Офелия где-то внутри, слабеет с каждым мгновением, а я стою в деревьях и беспокоюсь о том, как пройти мимо горстки деревенских с факелами.
Держась теней, я пробираюсь за самые старые могилы в задней части церкви, где земля склоняется к восточному фундаменту, а надгробия начали крениться под тяжестью лет. Кладка здесь гораздо старше, чем церковь над ней, и, отведя в сторону густой клубок мёртвого плюща, я обнаруживаю узкое отверстие, оснащённое железными прутьями, предназначенное для того, чтобы выпускать зловонный воздух из склепа глубоко внизу.
Я приседаю рядом с ним, сметаю снег с подоконника и смотрю вниз сквозь толщу фундаментного камня.
Офелия сидит у дальней стены.
Её голова свешивается вперёд, свободные пряди волос скрывают лицо, а рубашка сползла с одного плеча, оставляя слишком много её тела открытым ледяному воздуху. Лён, собранный между её бёдер, пропитан тёмной кровью. Больше пачкает её подмышки, темня бока рубашки, и её пальцы так основательно вымазаны ею, что я едва могу различить цвет её кожи. Длинный ржавый гвоздь лежит у её босой ноги, его остриё покрыто чем-то тёмным.
О, Офелия.
Она сама вскрыла бубоны.
Неприятная смесь ужаса и гордости оседает под моими рёбрами. Мне следовало бы быть в ярости на неё за то, что она вогнала в собственную плоть любую грязь, которую нашла там внизу, особенно когда она знает лучше большинства, какая порча может последовать, но я не могу заставить себя осудить её за эту попытку.
— Офелия Хэрроу, — тихо зову я вниз сквозь прутья. — Ты меня слышишь?
Она не подаёт вида, что услышала, и я готовлюсь позвать снова, когда её голова поворачивается к стене. Она моргает в сторону узкого луча лунного света, падающего на пол, и слабый скрежет кожи о камень отдаётся эхом из темноты, когда она пытается подползти ближе.
— Искайрн?
— Да. Я здесь.
Она издаёт слабый, жалкий звук, который мог бы быть смехом, затем начинает тащить себя ко мне, используя локти, чтобы тянуть тело по полу, пока её нога волочится позади. Я сжимаю холодные прутья, не в силах дотянуться сквозь глубину подоконника, и беспомощно смотрю, как она дважды останавливается, чтобы перевести дыхание, прежде чем наконец не подтаскивает себя прямо под вентиляционное отверстие.
— Вот ты где, — шепчет она.
— Вот и я. А теперь я был бы благодарен, если бы ты перестала двигаться. Ты уже потеряла достаточно крови, и у меня нет желания видеть, как ты потеряешь остаток, пытаясь подползти ко мне.
— Я в порядке, — бормочет она, поднимая своё стеклянное, лихорадочное лицо к лунному свету. — Ну, лучше. Боль ушла, хотя, кажется, я поджариваюсь заживо. Но мама ушла, а ты не большая птица.
Слабая, печальная улыбка трогает мой рот под маской. Я предпочёл бы, чтобы она вообще никогда меня не боялась, но пока что удовольствуюсь тем, что меня узнают как меня.
Она прижимается щекой к камню, тихо глядя на меня сквозь прутья, пока переводит дыхание.
— Искайрн?
— Да?
— Я хочу, чтобы ты взял это. Мою душу, я имею в виду. — Она тяжело сглатывает. — Ты сказал, что можешь взять её, когда кто-то умирает. Когда она начала отходить.
— Офелия…
— Я знаю, — хрипит она. — Я знаю, что сказала тебе, что тебе нельзя, но я передумала.
Поржавевшая решётка скрипит под моей хваткой.
— Нет.
— Пожалуйста. — Она с трудом поднимает руку к потолку, её окровавленные кончики пальцев бесполезно тянутся вверх в темноту. — Я не хочу лежать здесь, пока крысы не начнут гадать, закончила ли я умирать. Я просто хочу немного покоя, Искайрн. Я предпочла бы, чтобы всё закончилось прежде, чем Гидеон спустится сюда, чтобы провести мои последние мгновения, говоря мне, что я попаду в Ад.
— Офелия, послушай меня.
— Ты мог бы сделать это сейчас, — шепчет она. — Разве нет? Пока ты здесь, и я ещё могу с тобой говорить? Пожалуйста, Искайрн. Не думаю, что смогу больше.
— Нет. — Я опускаю голову, пока бледный кончик моего клюва не касается железа между нами. — Ты не попадёшь в мою книгу, Офелия Хэрроу. Я не впишу твоё имя среди мёртвых и уж точно не поглощу душу, которую ты потратила столько усилий, запрещая мне трогать.
Её рот дрожит.
— Я сказала, что можно.
— Я слышал.
— Тогда почему нет?