— В церковь. Мы запечатаем тебя в склепе, подальше от болезни и всего этого нечестия. Братья и стадо присоединятся ко мне в бдении наверху, постясь и молясь, пока Господь не сочтёт нужным снять с тебя это страдание. Мы не оставим тебя, сестрёнка. Пока то, что он вложил в тебя, не будет очищено. Обещаю тебе это.
Склеп.
Под церковью, где нет окон и мёртвые лежат за стенами.
Где никто не услышит меня, если я закричу.
— Нет, Гидеон, ты не можешь. — Я слабо бьюсь. — Пожалуйста, не туда. Ты можешь отнести меня куда угодно ещё. Я останусь в церкви, я позволю тебе молиться надо мной, я сделаю всё, что ты хочешь, но пожалуйста, не клади меня в склеп.
— Темнота поможет тебе отдохнуть, — бормочет он, ненадолго прижимаясь щекой к моим волосам. — Больше не будет видений, что тревожат тебя, больше не будет дьявольщины. Только покой.
— Нет, не надо…
Он отворачивается от переулка к церковному двору, и сквозь падающий снег появляются чёрные железные ворота. Я выворачиваюсь в его руках, впиваясь ногтями в его плечи, пока борюсь за то, чтобы освободиться, мои ноги пинают его хватку.
— Гидеон, пожалуйста! — рыдаю я, слова вываливаются между вдохами, которые стали слишком поверхностными, чтобы наполнить мои лёгкие. — Пожалуйста, не клади меня в темноту. Я буду хорошей, обещаю, я буду хорошей. Я сделаю всё, что ты попросишь, только пожалуйста, Гидеон, не заставляй меня идти туда. Я не вынесу этого. Пожалуйста, я буду хорошей, клянусь тебе!
Глава 23
ОФЕЛИЯ
— О, пудинг. Что с тобой случилось, а?
Я моргаю в чернильной темноте, проводя щекой по мокрому камню, пытаясь поднять голову. Мои губы приоткрываются вокруг поверхностного вдоха, втягивая зловонный, застоявшийся воздух, и я кашляю, мой желудок переворачивается от вкуса гнили на языке.
— Мама? — хриплю я. — Мама, я здесь внизу. Он столкнул меня, Билли столкнул меня.
— Я знаю, милая. Я знаю.
О, слава богу.
— Мама, я не могу… — Я пытаюсь поднять голову к её голосу, но шея слишком болит, чтобы держать её. Я с трудом подсовываю руку под себя, ладонь скользит, пока я ищу, за что ухватиться.
Что?
Я пробую снова, нажимая сильнее, но мои пальцы такие закоченевшие, что я едва могу их согнуть. Я подношу руку ближе к лицу, щурясь на почерневшие кончики. Кожа сморщилась вокруг ногтей, потрескалась и высохла, как концы обгоревших веток, и когда я тру по ним большим пальцем, я едва это чувствую.
О, Боже. Зараза добралась до моей плоти.
— Мама? — шепчу я, глядя на свою руку. — Она убивает мои пальцы.
Я вгоняю локоть в камень и пытаюсь приподняться, но движение посылает ужасный толчок через мой пах, где опухоль такая горячая и тугая, что даже влажный лён моей рубашки, покоящийся на ней, заставляет меня хотеть кричать. Я пытаюсь отвести ногу от давления, но это только делает хуже, и вскоре я лежу там со стиснутыми зубами, ожидая, пока ужасная пульсация под кожей утихнет.
— Мама, больно. — Мой голос выходит ужасно маленьким. — Я хочу домой. Пожалуйста, мама. Я просто хочу домой.
— Дома больше нет, пудинг.
Я пытаюсь поднять голову к её голосу, мой лоб морщится о холодный камень. Что она имеет в виду, дома больше нет? Конечно, есть. Моя постель наверху, и мои лекарства все в лавке, и…
Огонь.
Был огонь.
И моя мама в земле уже больше двадцати лет.
Я помню, как снег дул через окно моей спальни, пока Гидеон кричал о Дьяволе, и как мужчины поднимались по лестнице, неся горящее дерево. Искайрн повернулся, чтобы заслонить меня, пламя поймало его плащ, и я всё ещё чувствую запах обожжённой ткани, когда кто-то тащил меня от него.
— Искайрн? — шепчу я, пытаясь вглядеться в темноту. — Искайрн, пожалуйста.
Кашель ловит меня на полпути к следующему вдоху, гремя так глубоко в груди, что я, кажется, не могу получить вокруг него воздух. Я сворачиваюсь к камню, когда следует другой, затем ещё один, каждый скребёт болезненно через горло, пока что-то тёплое и неприятное не поднимается в рот. Я сглатываю это, давясь вкусом, и лежу там, дрожа, пока мои лёгкие борются за то, чтобы успокоиться.
Леон замахнулся горящей ножкой стула на лицо Искайрна, и он поймал её голой рукой. Я помню это. Я помню, как он кричал Матиасу отпустить меня, пока меня тащили вниз по лестнице, пламя распространялось по лавке, прежде чем они выволокли меня на снег.
Я помню, как оглянулась. Я помню, как звала его.
— О, пудинг. О чём ты плачешь?
— Он пропал, — выдавливаю я. — Мама, кажется, они его убили.
— Кто пропал, милая?
— Искайрн, — давясь, произношу я. — Он пытался мне помочь, а они подожгли дом, и я не знаю, где он.
— О, моя маленькая Офи-поп. Не думай о нём сейчас. Мама здесь, разве нет?
Я хочу посмотреть на неё. Я хочу повернуть голову и увидеть её лицо, но темнота слишком густая, и нет ничего, кроме холодного камня и мха.
— Ты можешь встать для меня, милая? Давай, пудинг. Дай мне посмотреть на тебя.
— Я не могу.
— О, я знаю, моя дорогая. Тебе ужасно досталось, не так ли?
Мне удаётся самый маленький кивок.
— Вот моя девочка. Давай тогда. Посмотрим, сможем ли мы тебя поднять.