— О, не говори со мной таким тоном, юная леди. Ты аптекарь, разве нет? Моя блестящая, красивая девочка, со всеми этими книгами и умными маленькими снадобьями. — Её голос смягчается. — Теперь ты умираешь, Офи. От этого не уйти, боюсь. Но это не значит, что мы не можем попытаться сделать тебе немного лучше.
— Как? — шепчу я, болезненно сглатывая. — У меня ничего нет. Мои лекарства, мои инструменты… Моя лавка пропала, мама. Они всё сожгли.
— Офелия, когда тебе было едва пять лет, я нашла тебя на корточках рядом с маленьким Годфри Лонгпейсом, с его рукой у тебя на коленях.
Я хмурюсь.
— Кто?
— Мальчик Лонгпейс. Он поймал ладонь на ржавый гвоздь, помогая отцу чинить забор, и к следующему утру его рука распухла ужасно. Его мать была вне себя, бедная женщина, а там была ты, говоря ему перестать плакать и держаться неподвижно.
— Это похоже на меня.
— О, это точно. Ты заметила, как туго и блестяще стала кожа вокруг раны, и решила, что то, что причиняет его руке боль, должно быть заперто под ней. Так что ты достала шип из изгороди и очистила его как могла, прежде чем сделать крошечное отверстие. Вышла самая отвратительная грязь! Его мать почти упала в обморок, а ты была в восторге. Сказала, что его рука пыталась что-то вытолкнуть, а ты только помогла ей.
Вопреки себе, я издаю слабый смешок.
— Христос, мама. Я могла сделать хуже.
— Могла, пудинг. И я как следует отчитала тебя за то, что взяла шип к руке другого ребёнка, не позвав взрослого. Но опухоль спала, и через несколько дней он снова мог сгибать пальцы. У тебя не было лекарств, Офи. Ни единой книги, чтобы сказать тебе, что делать. Ты просто посмотрела на то, что не так, и подумала, что могло бы сделать это лучше.
— Я не помню.
— Я знаю, милая. А я помню. И эта умная маленькая девочка всё ещё там, разве нет? Даже без своей прекрасной лавки. Так давай, уберём немного этой боли.
— Как?
— Ну, сначала тебе придётся встать, пудинг.
Я стону.
— Мама, мы это уже проходили. Я не могу.
— Можешь. Давай. Вставай.
Я прижимаю ладони к камню, но руки дрожат так сильно, что я едва могу поднять голову.
— Вот так, дорогая. Подложи под себя локти. Спешить некуда, но ты не будешь лежать там всю ночь, жалея себя.
— Я умираю, — напоминаю я, довольно запыхавшись.
— И ведёшь себя как жалкая маленькая ворчунья из-за этого. Давай.
Я сдвигаю влажные волосы с лица тыльными сторонами ладоней, мои онемевшие кончики пальцев бесполезно цепляются за лоб, и снова ставлю локти под себя. Мои плечи дрожат, пока я давлю, и что-то ужасно тянет под левой рукой, но на этот раз мне удаётся подтянуть себя немного выше, прежде чем боль заставляет меня остановиться.
— Вот, — задыхаюсь я. — Довольна?
— Очень. Теперь, что у тебя есть?
— Две руки, которые вот-вот отвалятся.
— Офелия.
Я закрываю глаза. Ладно.
Я переношу вес на один локоть и протягиваю другую руку через мокрый камень, пока она не встречает стену. Раствор осыпается между блоками, оставляя маленькие кусочки гравия под моими ногтями, и я ощупываю неровные стыки, ища что-нибудь достаточно острое, чтобы быть полезным.
Должно же быть что-то.
Моя рука проскальзывает в мелкую лужу скользкой, застоявшейся воды, и я вздрагиваю, когда ледяная грязь просачивается между пальцами. Когда я отдёргиваю руку, мои онемевшие кончики пальцев цепляются за что-то твёрдое под жирным илом. Металл. Я раскапываю вокруг него и высвобождаю — старый железный гвоздь от гроба с кривым остриём и квадратной шляпкой, наполовину съеденной ржавчиной.
— Вот, — бормочет мама. — Это подойдёт, не так ли?
— Христос, надеюсь, что нет.
Я тру большим пальцем по стержню, чувствуя, как рыхлые хлопья ржавчины отслаиваются. Лужа слишком грязная, чтобы ополоснуть его в ней, и без хотя бы чистого клочка льна или пламени, чтобы обжечь железо, у меня нет способа избавить его от любой заразы, что может цепляться за него.
Я переворачиваю гвоздь, проверяя кончик. Он тупой и ржавый, но достаточно острый, чтобы пронзить гнилое мясо.
— Я сделаю себе хуже, — шепчу я.
— Возможно, пудинг. Но тебе уже ужасно больно, не так ли?
Я смотрю на гвоздь в моей почерневшей ладони. Мой рот сух, как старая пергаментная бумага, но я работаю челюстью, пока не собираю густую, кислую струйку слюны. Я сплёвываю на ржавый кончик и яростно тру железо о самый сухой внутренний край моей рубашки, пока худшая часть плесени и рыхлой оранжевой чешуи не стирается.
Это жалко. Отвратительно. Кошмар цирюльника-хирурга. Но придётся обойтись этим.
Я собираю рубашку одной рукой и натягиваю её на валики живота, засовывая горсть льна в рот, прежде чем потянуться вниз, чтобы нащупать опухоль в паху.
Теперь она размером с мою ладонь. Кожа натянута туго, кроме места у центра, где она стала ужасно мягкой. Я нажимаю кончиками пальцев, чувствуя, как густая, комковатая масса сдвигается под почерневшей плотью, и тяжело сглатываю.
Там столько грязи. Столько.
Я поворачиваю железо между дрожащими пальцами и подношу остриё к паху.
— Вот моя девочка. Ровно и уверенно.