Вслепую я прижимаю остриё к гноящейся коже, прикусывая ткань, пока зубы не встречаются. Всё моё тело пытается отпрянуть, но я заставляю руку оставаться на месте, нажимая сильнее. Железо вдавливает мягкий центр, затем погружается, разрывая кожу с тошнотворным треском.
Я кричу в ткань и зажмуриваюсь, когда что-то поддаётся под моими пальцами с мягким, ужасным хлопком, как гнилой плод, лопающийся под сапогом.
Гной выливается горячим, комковатым потоком, густым, как каша, и пронизанным нитями более тёмного сгустка, и он выплёскивается на мои пальцы прежде, чем я успеваю их отдёрнуть. Жёлто-серая грязь, свернувшаяся и зловонная, скользит между моими костяшками и свисает с ладони. Следом второй поток, скользящий по внутренней стороне бедра медленной, грязной лентой, которая остывает по пути, шлёпаясь на камень.
Я выплёвываю рубашку изо рта и давлюсь, когда запах ударяет в меня, хуже любого свинарника, в который мне доводилось входить. Воняет мясом, оставленным гнить под летним солнцем, и каждый вдох приносит мерзкий вкус гноя в мой рот. Мой желудок вздымается, посылая глоток горькой жидкости в горло, и я наклоняюсь вперёд, чтобы сплюнуть это на камень.
— Мама! Мама, пожалуйста! Позови Искайрна! Позови Искайрна!
— Я здесь, пудинг. Я прямо здесь.
Я прижимаю руку к опухоли, пытаясь остановить ужасный поток. Плоть под моей ладонью подаётся с тошнотворной мягкостью, вынуждая очередной поток кровавой гнили между моими пальцами. Я вскрикиваю, мои плечи сгибаются вперёд, когда боль разрывает через мой живот, но я не могу заставить себя отнять руку.
Из меня выходит так много, густая жёлтая материя, испещрённая тёмной кровью, и я чувствую каждое ужасное маленькое движение этого под кожей.
Как может быть так много?
Опухоль спадает под моей ладонью, и то, что от неё осталось, больше не опухает. Мои пальцы погружаются в дряблый, болтающийся карман кожи, разорванные края свободны и ужасно нежны.
— Вот ты где, пудинг. Ты сделала это.
Я хочу сказать ей, что я ничего не сделала, кроме как устроила себе беспорядок, но мой рот не формирует слова. Я позволяю руке упасть от раны и опускаюсь обратно к стене, мои зубы стучат друг о друга, когда голова ударяется о камень.
Давление ушло. Не боль — разорванная плоть горит ужасно, и малейшее движение посылает очередную острую боль через пах, — но та огромная, невыносимая полнота спала, оставив после себя странную пустоту.
Я пытаюсь стянуть рубашку вниз, но мои скользкие от гноя пальцы скользят по ткани, не цепляясь, и мне приходится сделать несколько попыток, прежде чем удаётся протянуть её через бёдра.
— Мама, — шепчу я. — Кажется, я умру.
— О, моя бедная маленькая любовь.
Холодно. Так, так ужасно холодно. И между приглушёнными молитвами наверху и голосом моей мамы позади меня я не хочу ничего больше, чем заснуть и никогда не проснуться.
Но мне осталось вскрыть ещё две.
Глава 24
ДОКТОР ИСКАЙРН
С моей позиции среди деревьев я едва могу разглядеть толпу, собравшуюся на булыжниках у церкви. Факелы мерцают над их головами, пока брат Гидеон ведёт их от молитвы к молитве, срывая голос, умоляя Господа спасти его сестру от того самого создания, которое провело добрую часть трёх дней, сохраняя ей жизнь.
Их слишком много, чтобы я мог подойти незамеченным, и подозреваю, что попытка объяснить, что их любимый аптекарь в настоящее время подвергается куда большей опасности от своих спасителей, чем от Дьявола, мало что даст. Я мог бы, пожалуй, начать бросать камни. Их достаточно рассыпано под деревьями, и при достаточной силе я мог бы оглушить нескольких человек, прежде чем остальные поймут, откуда они летят.
Мой взгляд останавливается на особенно подходящем камне у моего сапога.
О, это становится нелепым.
Я достаточно долго учился двигаться среди смертных, не привлекая к себе внимания, а теперь стою здесь и размышляю, не решить ли проблему разъярённой паствы, забросав её камнями.
Уже достаточно плохо, что Гидеон застал меня вливающим отблеск души в его сестру. Небрежно с моей стороны, конечно, и именно та безрассудность, которой я избегал веками. Но Офелия была так ужасно напугана, убеждена, что лекарь, которому она доверяла, — какая-то огромная птица-падальщик, ждущая, чтобы выклевать мясо с её костей. Я едва мог заставить её посмотреть на меня, не отшатываясь, не говоря уже о том, чтобы убедить её, что я не желаю зла, и когда жар снова начал одолевать её, я не мог придумать ничего другого, что могло бы принести ей облегчение.
Я довольно глупо надеялся, что нас не обнаружат.
Покинуть аптеку было достаточно просто. К тому времени, как я сбросил последнего из Братьев с лестницы, огонь охватил лавку внизу, и пока переулок глазел на пламя через переднюю дверь, я вышел через заднюю и перебрался через садовую стену. Никто не последовал. Они получили то, за чем пришли. У Гидеона была его сестра, у толпы был её огонь, и никто из них не спешил охотиться на «Дьявола» в темноте.