Я пытаюсь снова двинуть руку к ней, но мои почерневшие пальцы лишь слабо скребут по мокрому камню. Они даже не чувствуются как часть меня. Они просто мёртвые вещи, прикреплённые к умирающему телу.
Нет. Давай. Ещё немного.
Я нажимаю снова, подтягивая колени под себя, но внезапная теснота ловит за рёбрами, и прежде чем я успеваю это остановить, дикий кашель швыряет меня вперёд на камень. Что-то густое и влажное поднимается по горлу, и я давлюсь, сплёвывая это на пол.
— Мама…
Очередной кашель обрывает меня, принося что-то тёплое, стекающее между пальцами, пока я прижимаю руку ко рту. Когда я отнимаю её, тёмное пятно пачкает мою ладонь, а влажный привкус, наполняющий рот, говорит мне достаточно.
О, пожалуйста. Не снова.
Я опускаю щёку на камень, осторожно дыша через открытый рот, пока хрип в груди медленно утихает.
— Мама, — хнычу я. — Я не могу встать.
Я тянусь к стене, проводя пальцами по кладке в поисках чего-нибудь, чтобы подтянуться.
Я поднимаю подбородок, ища небо, круглое отверстие колодца. Но надо мной нет облаков. Только узкая щель железной решётки, вделанной высоко в фундамент, через которую полоска зимнего дневного света льётся вниз на осыпающийся раствор и изгиб каменного свода.
Это неправильно.
Слабый гул доносится до меня откуда-то сверху, вырастая в низкий хор голосов. Я не могу разобрать слова, но ритм их знаю достаточно хорошо.
Молятся.
Церковь.
Я под церковью.
Я пытаюсь приподняться, но рука скользит, и ладонь ударяется обо что-то твёрдое. Это издаёт лёгкий скребущий звук по плитам, и мои онемевшие пальцы касаются его изогнутого края.
Камень, возможно.
Я тянусь к нему снова, надеясь использовать его, чтобы удержаться, но мои пальцы смыкаются вокруг чего-то гладкого и округлого, с впадиной с одной стороны. Я переворачиваю это в руке, ощупывая края, пока мой большой палец не проскальзывает в отверстие.
— Отойди от этого, пудинг.
О. О, Христос.
Я знаю, что это.
Я роняю череп с испуганным криком, его пустой стук отражается через камеру, пока я отдёргиваю руку. И тогда я вижу остальные. Сотни их, сложенные среди огромных куч костей в углублениях вдоль стен, их пустые глазницы смотрят в темноту. Некоторые упали со своих мест, рассыпавшись по плитам, и ещё один череп лежит так близко рядом со мной, что я могу разглядеть зубы, всё ещё застрявшие в его челюсти.
Я знала, что под церковью есть старые погребальные камеры. Гидеон однажды сказал мне, что кости принесли сюда, когда церковный двор стал слишком тесным, хотя я никогда особо не задумывалась о том, что с ними стало потом. Я уж точно никогда не представляла, что их будет так много или что их оставят сидеть в темноте, с ничем, кроме нескольких дюймов камня между ними и живыми.
А теперь я здесь внизу с ними.
Я отвожу взгляд от черепов, отчаянно ища лестницу, но темнота проглатывает дальний конец камеры. Старые каменные гробы выстроились вдоль противоположной стены, их крышки покрыты пылью, и за ними я едва могу разглядеть очертания двери.
Я не знаю, та ли это, через которую меня провёл Гидеон.
Я даже не знаю, как долго я здесь лежу.
Молитвы вздымаются над решёткой.
— …Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, ибо Ты со мною; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня…
— Мама? — шепчу я, мои зубы стучат. — Это не колодец. Они заперли меня с мёртвыми.
Голоса становятся громче, их слова дрожат через камень над моей головой.
— Гидеон, — хриплю я. — Он прямо там наверху. Почему он не спускается? Почему он не помогает мне?
— О, пудинг. Ты знаешь, какой твой брат, — тихо говорит мама. — Наш Гид всегда боялся того, что не может починить. Даже когда был маленьким, он предпочитал стоять на коленях у своей кровати и молиться, чтобы всё исправилось, чем прийти и сказать мне, что не так.
— Но он знает, что я здесь.
— Я знаю, милая. Беда в том, что он так долго верил, что Господь покажет ему, что делать, что забыл, что у него есть две вполне хорошие руки. А когда он напуган, он только молится усерднее.
— Глупый, — бормочу я, зажмуриваясь, пока голова опускается обратно на ледяной камень. Молитвы продолжаются надо мной, голос Гидеона поднимается над остальными, пока я лежу, дрожа под ними, слишком слабая даже для того, чтобы поднять руку к звуку. — Глупый, глупый, глупый.
— Хм. А знаешь, что ещё глупо?
Моя голова свешивается набок.
— Что?
— Ты, лежащая там, как побитая собака, ждущая, когда кто-нибудь придёт и избавит тебя от страданий.
Я издаю слабый смешок.
— Спасибо, мама.