» Любовные романы » » Читать онлайн
Страница 51 из 144 Настройки

— Я надеюсь на стандартный человеческий подбородок. Хотя если у вас есть клыки, я предпочла бы знать заранее, чтобы случайно не наткнуться на них.

— У меня вполне приличный подбородок, Офелия Хэрроу, и ровно тридцать два зуба.

— Докажите. Выпейте чаю.

— Абсолютно нет. Вы всё ещё в пределах досягаемости железной кочерги, и я не намерен обнаруживать, какое маленькое несовершенство в моём лице убедит вас её использовать.

— Это трость.

— Так вы продолжаете настаивать. Пейте свой напиток.

Фырканье вырывается из меня прежде, чем я успеваю его остановить, и я прячу остальное за чашкой, делая ещё глоток. Чёртов человек. Кардамон теперь теплее, мёд как следует растворился в нём, и несколько секунд я позволяю себе наслаждаться и тем, и другим, несмотря на глубоко раздражающее создание, ответственное за его приготовление.

— Что ж. — Я обхватываю глину обеими руками, крадя остатки тепла. — Я в восторге, что ваши обширные странствия наконец произвели на свет что-то полезное, но ничто из этого не объясняет, почему вы торчите в моей аптеке до рассвета. Вы пришли за мной ради смерти?

— Нет. Те — частные. Но меня вызвали в коттедж на Высоком Гребне.

Я замираю с чашкой на полпути.

— Люк Кэллоу? Он в миле по снегу. Если он послал за нами до рассвета, то либо у его овец выросли крылья, либо он наконец сделал что-то смертельное со своей косой.

— Дочь прибежала вниз по тропе не так давно, — отвечает он, затягивая пряжки на сумке. — Дело не в косе. Старый дурак три дня назад поймал предплечье в ржавые пружинные ножницы и решил, что молитва — подходящая замена кипячёной воде. По её словам, дочь говорит, что рука стала цвета испорченной печени и пахнет как тысяча ослиных задниц.

Я ставлю чашку.

— Насколько распространилось почернение?

— До локтя, по-видимому.

Я уже двигаюсь.

— Тогда нам понадобится пила, уксус, свежее свиное сало и каждая оставшаяся чистая тряпка. Мёд тоже. Много.

— Уже упаковано.

Я следую за его большим пальцем к двери. Моя ивовая корзина стоит рядом с ней. Конечно, стоит. Он даже дошёл до того, что завернул пилу в лён, чтобы зубья не цепляли плетение, и один взгляд внутрь показывает уксус, зажатый вертикально рядом с салом, повязки, засунутые вокруг обоих, чтобы они не стучали друг о друга, и каждая чёртова вещь, которую я собиралась взять, уже упакована среди них.

Боюсь, мне следовало бы быть больше встревоженной тем, что создание, которое ест души, впустило себя в мою лавку до рассвета, но он уже упаковал всё, что нам понадобится, чтобы отрезать человеку руку, и меня ждёт прелестная тёплая чашка чая. Доктор Тейлор никогда не предлагал и половины такой помощи, не дав мне понять, какая это привилегия — быть допущенной в комнату.

Возможно, иметь трёхсотлетнего пожирателя душ, торчащего в аптеке, — не худшее устройство в мире, при условии, что он держит свои огромные сапоги подальше от моей спальни.

Такими темпами я стану избалованной.

Я допиваю остаток чая и ставлю чашку на прилавок.

— Что ж, тогда. — Я тянусь за плащом. — Пойдём отрежем человеку руку.

— Вы возьмёте свою трость?

— О, заткнитесь.

Веер горячей, черновато-красной крови брызгает по мне, пропитывая мой лиф и забрызгивая льняную маску, завязанную на моём лице.

Люк Кэллоу бьётся на матрасе, вопя вокруг кожаного ремня, зажатого между зубами, пока я изо всех сил стараюсь удержать его руку неподвижной.

— Держите конечность ровно, Офелия Хэрроу, — говорит Искайрн, его перчатки и рукава уже промокли тёмной кровью до локтей.

— Я держу, — цежу я. — Он борется со мной.

Мои сапоги скользят по скользким половицам, пока я впиваюсь пальцами в мясо над жгутом и держусь, пока мышца дрожит под моими руками. Воняет, как в мясной яме, оставленной открытой в августовскую жару, поднимаясь от плоти, ставшей тёмно-пурпурной, как синяк. Искайрн уже прорезал разрушенную кожу и ведёт лезвие через мышцу, раздвигая плоть, пока жёлтый гной и тёмная кровь выливаются на простыни. Затем он откладывает нож и берёт пилу.

Я ассистировала при четырёх ампутациях в своей жизни, что должно быть достаточно, чтобы вид одной перестал переворачивать мой желудок, но, по-видимому, нет. Моё собственное бедро ноет, пока я смотрю, как он режет, и мне приходится заставлять себя не думать о том, что было бы, если бы кто-нибудь когда-нибудь посмотрел на мою ногу и решил, что там не осталось ничего, что стоит спасать.

Пироги. Пироги. Думай о пирогах вместо этого. Горячая баранина, хрустящее тесто, немного подливки, текущей в корочку…

Люк корчится, всё его тело выворачивается против моих рук, когда лезвие застревает в полосе гнилой мышцы и вырывает её. Жёлтая гниль хлещет из раны, выливаясь на окровавленные перчатки и забрызгивая пол.

Нет. Не пироги, тогда. Не думай о пирогах.

Это зашло достаточно далеко. У него есть отблеск души — почему, чёрт возьми, он его не использует?