» Любовные романы » » Читать онлайн
Страница 38 из 144 Настройки

— Тогда вы могли бы хотя бы иметь порядочность выглядеть пристыженным.

— Но я не пристыжен.

Мои зубы сжимаются. Сдавленный звук пробивается сквозь них, пока я дико оглядываю кровать в поисках чего-нибудь ещё, что можно бросить. Чашка, к сожалению, исчезла, а подсвечник слишком далеко, если только я не готова обнажить куда больше себя, чем стоит его череп.

Прежде чем я успеваю удовольствоваться своей комковатой подушкой, он ставит кочергу обратно у очага и поднимается с табурета, пригибая голову под низкими балками.

— В тазу горячая вода, — говорит он. — Умойтесь, прежде чем спуститься, и оставьте окно открытым, пока одеваетесь.

Я хмурюсь.

— Почему?

Он доходит до дверного проёма, одна рука опирается на раму.

— Потому что эта комната пахнет дымом и залежавшимся бельём, а вы, по-видимому, всю ночь пускали ветры под этими одеялами.

Жар лижет мои щёки.

— О, чума на вас, вы невыносимый…

Защёлка щёлкает. Моя подушка ударяет в дуб мгновением позже, издавая глубоко неудовлетворительный глухой звук, прежде чем упасть в жалкую, комковатую кучу на половицах.

Меньше, чем через десять минут я свежевымыта и спускаюсь вниз.

Я с грохотом ставлю банку сушёной мяты на прилавок, бормоча себе под нос.

Люди пускают ветры. Все это делают. Гидеон однажды так испортил комнату, что мне пришлось открыть оба окна посреди зимы, а когда я его обвинила, он сохранил совершенно невозмутимое лицо и свалил всё на собаку.

У нас не было собаки.

Так что у меня нет ровно никаких причин заботиться о том, что доктор Искайрн думает, могло или не могло произойти здесь, пока я спала. Никаких. И всё же, когда я тянусь за пиретрумом, моя рука останавливается на полпути к полке. Я вскидываю плечо к лицу, зарываюсь носом в шерсть и делаю такой глубокий вдох, что почти вдыхаю рукав.

— Значит, ветры больше к вам не липнут?

Я разворачиваюсь, мой локоть задевает прилавок и отправляет жестянку сушёного шалфея с грохотом по половицам.

Искайрн стоит рядом с ромашкой. Как мужчина таких размеров умудряется так тихо подкрадываться, чтобы я не замечала, — выше всякого разумения.

— Вы пытаетесь остановить моё сердце? — требую я. — Потому что, если так, есть способы быстрее. Просто ударьте меня и покончим с этим.

Его маска наклоняется на долю.

— Я лишь ждал, пока вы закончите изучать собственный аромат.

— Я не… — Я обрываю конец фразы, моё лицо горит достаточно яростно, чтобы растопить оконный иней. — Вы не имеете права входить в мою комнату, пока я сплю, и вы совершенно точно не будете подкрадываться в моей лавке!

— У вас поразительное количество правил, Офелия Хэрроу.

— У меня они определённо есть, — огрызаюсь я, загоняя жестянку шалфея под прилавок. — И одно из них — не позволять подкрадываться ко мне мужчине, который отказывается снять маску. Вы имеете хоть малейшее представление, насколько вы раздражающи?

— Полагаю, одна женщина однажды сказала мне, что я могу быть дотошным.

— Вы чума на моё здравомыслие.

— Учитывая нынешнее состояние страны, я бы посоветовал приберечь это слово для настоящей заразы. — Он выходит из тени, пригибаясь под пучком сушёной лаванды. — Собирайте вещи. Мне нужна ваша помощь.

Я хватаю свой плащ с крючка, беру уже собранную корзину и натягиваю льняную маску на лицо, крепко завязывая её.

— Хорошо, — говорю я, шагая мимо него и распахивая дверь. — Но если вы упомянете мою спальню или мои ветры хоть одной живой душе в этой деревне, я скажу каждому пациенту в Бесвике, что вы лечите глистов, лично осматривая задний проход.

Я выхожу наружу, Искайрн за мной, прямо в горькое утро. Холод пробирается под плащ, мокрая земля сосёт мои сапоги, а смола и горящий можжевельник густо висят в воздухе, и откуда-то со стороны площади доносится ровный треск кожи о плоть от тех чёртовых флагеллантов.

Интересно, сколько ещё они намерены продолжать. Пока что, по крайней мере, никто из них не ввалился в мою лавку, ожидая, что я залечу то, что святость содрала с их спин.

— Итак, — говорю я, мой голос приглушён под маской. — Раз уж вы вытащили меня на мороз, могли бы хотя бы сказать, в чью дверь мы стучим. Если я собираюсь провести следующий час, слушая, как кто-то описывает состояние своих кишок, мне хотелось бы немного…

Мой голос затихает, когда мы сворачиваем за угол, и я стону.

Горстка деревенских собралась в переулке, а Мейбл Барнс твёрдо стоит посреди них.

Бедный Борис Пенхэлигон стоит перед ней, раздетый до пояса вопреки морозу, его зубы стучат, а гусиная кожа поднимается на посиневшей коже. Мейбл берёт его за запястье и поднимает руку, обнажая — зубы Христовы — злой, распухший бубон под ней.

Затем она прижимает что-то к опухоли, и я щурюсь, чтобы разглядеть получше.

Это… голубь?