Глава 10
ОФЕЛИЯ
Вот почему я избегаю мака.
Не потому, что он на вкус как что-то соскобленное со дна аптечного шкафа, и не потому, что Гидеон однажды потратил целый день, предупреждая меня, что от слишком большой дозы я лишусь рассудка, а потому, что ничто никогда не делало пребывание в постели настолько разумным.
Кто-то набил мой череп овечьей шерстью. Мой язык тяжёл, мои мысли тяжелее, а под одеялами мне так восхитительно тепло, что даже открывать глаза кажется ненужным.
Я понятия не имею, который час. Я не вполне уверена, что смогла бы назвать день. Я могла бы остаться здесь до конца жизни.
Бесвик найдёт себе другого аптекаря. Больные могут поправиться молитвой и оптимизмом, а мой глупый, благочестивый брат может объяснить тому, кто следующим придёт колотить в мою дверь, что его сестра наконец оставила земные обязанности ради того, чтобы быть необычайно удобно устроенной.
К несчастью, внизу меня ждут вещи более насущные, чем моя новая жизнь в праздности. Лавку нужно открыть, настойки нужно проверить, а потом обходы, что означает тащить себя с одного конца Бесвика на другой вместе с…
Искайрном.
О… Я его толкнула. Это был, признаюсь, не самый изящный пример манер, какой видел Бесвик, и если бы мой отец был жив, он пришёл бы в ужас от того, что я такое сделала.
Но я сказала Искайрну не трогать меня, и я не хотела синего.
Это должно что-то значить.
Одеяла липнут к задней стороне моих ног. Я высвобождаю одну ступню, пинаю их, пока они не сползают к коленям, затем отталкиваю остальное от груди.
Извинение, возможно, было бы достойным поступком. Маленькое — что-то признающее, что мне не нужно было класть на него обе руки, не предполагая, что он был невиновен в этом деле. Но извинения имеют неприятную привычку звучать поразительно похоже на капитуляцию, когда их предлагают мужчинам, которые уже верят, что знают, что для тебя лучше.
Если я скажу Искайрну, что сожалею, возможно, он услышит: ты был прав. Возможно, он услышит: ты можешь сделать это снова.
Нет. Пожалуй, нет.
Полено тихо потрескивает в очаге, и я зарываюсь лицом глубже в подушку, позволяя треску горящей сосны смешаться с последними обрывками сна, всё ещё упрямо цепляющимися за меня. В комнате чудесно тепло, куда теплее, чем ей положено быть посреди зимы, и мне приятно лежать здесь и вдыхать древесный дым.
Но пока тепло убаюкивает меня в блаженное оцепенение, маленькое сомнение грызёт меня в глубине сознания.
Вчера вечером я потратила добрых десять минут, выпрашивая жизнь у жалкого маленького пламени, которое уже превратилось в угли к тому времени, как я заползла в постель. Дров наверняка оставалось недостаточно, чтобы оно горело до утра, тем более чтобы моя комната ощущалась как разгар лета.
Ещё одно полено сдвигается о железную решётку, и я поворачиваю голову к очагу.
Я вскрикиваю и отползаю назад, путая обе ноги в белье, прежде чем моя спина врезается в деревянную спинку кровати.
— Что, ради всего святого, вы делаете в моей комнате?!
— Ах. Вы проснулись. — Искайрн поворачивает ко мне лицо в маске. — Доброе утро, Офелия Хэрроу.
Я натягиваю рваное одеяло до подбородка обеими руками и сверлю его взглядом поверх него. Он устроился на маленьком табурете у очага, хотя как ему удалось втиснуться на него — одному Богу известно. Его колени вынужденно высоко подняты тесным сиденьем, один сапог вытянут к огню, и даже сидя он, кажется, занимает большую часть комнаты.
Что ж. Вот и прощай моё мимолётное, одурманенное наркотиком намерение извиниться перед этим человеком.
— Убирайтесь, — огрызаюсь я.
— Через минуту.
— Сейчас же! — Я шарю вслепую рядом с кроватью, мои пальцы смыкаются вокруг деревянной чашки, из которой я вчера пила настойку, и я запускаю её в него. Она ударяет его в плечо с глухим стуком и с грохотом падает на пол.
Клюв Искайрна опускается, следя за ней, пока она катится под край табурета.
— Хм.
— Хм? Что значит «хм»?
— Это было очень невежливо с вашей стороны, Офелия Хэрроу.
Я моргаю на него.
— Невежливо? Знаете, что невежливо? Входить в спальню женщины, пока она, чёрт возьми, спит. Что. Вы. Здесь. Делаете?
— Развожу новый огонь.
— Я это вижу. Но зачем?
— Температура в этой комнате была недостаточной.
— Недостаточной для чего?
— Для вашей ноги. Холод — частый раздражитель для повреждённой конечности. — Сноп оранжевых искр бьётся о каменную кладку, когда он вгоняет железную кочергу глубже в решётку. — Я лекарь этого прихода. Мой долг — следить, чтобы травма не усугублялась из-за упрямства или пренебрежения.
— И вы решили, что средство — это прокрасться в мою спальню, пока я сплю?
Искайрн молчит, вгоняя дерево в угли кочергой и наблюдая, как огонь охватывает кору, будто у него в запасе вся вечность.
— Искайрн!
— Я вас слышал.