Спускаясь, я не оглядываюсь на Гидеона, ни на кающихся, всё ещё таращащихся с булыжников своими широкими, лихорадочными глазами. Я просто иду. Каждый шаг посылает новую волну агонии вверх по ноге, но я скорее протащу себя на животе через битое стекло, чем простаю там ещё секунду.
Искайрн шагает рядом со мной справа, без усилий приспосабливая свой длинный шаг к моей рваной хромоте.
Мой собственный брат поднял на меня руки.
Гидеон.
Я годами прощала его, потому что он мой брат, и потому что Бесвик смотрит на брата Гидеона Хэрроу и видит хорошего человека. В последнее время я начинаю задаваться вопросом, сколько этой доброты всегда было лишь очередной проповедью в маскировке — ещё одним способом втиснуть меня в ту форму, которую ему легче всего любить и называть спасительным ушибом.
— Вы сказали мне, что это зимний холод, — бормочет Искайрн. — Судорога. Вы не упомянули падение. Это случилось в колодце, вы сказали?
— В том, что за мельницей. Билли и его друзья поймали меня, когда я собирала грибы, и решили, что я ведьма, так что сбросили меня в колодец и оставили там. Моя нога сломалась при падении. Я пролежала в кромешной тьме больше недели, пила грязную воду, собиравшуюся вокруг моих колен, только чтобы остаться в живых. К тому времени, как они меня нашли, кость вышла прямо через плоть, и рана воняла гнилью.
Я толкаю дверь лавки и втаскиваю себя внутрь. Знакомый запах сушёного тысячелистника и пыли омывает меня, когда я прислоняюсь к прилавку, позволяя ему принять вес моей ноющей конечности.
Искайрн закрывает за собой дверь.
— Вы хотя бы позволите мне осмотреть её?
— Нечего осматривать, — говорю я, глядя на дерево. — И я не хочу, чтобы лекарь на неё смотрел.
— Почему нет?
Я вздыхаю.
— Потому что доктор Тейлор годами пытался убедить меня ампутировать её. Я отказала ему, и откажу вам. Много будет от меня пользы как от аптекаря, если я буду хромать по грязи с деревянной ногой, верно?
— Тогда позвольте мне посмотреть и дать моё мнение, — говорит он. — Не доктора Тейлора. Моё собственное.
Здесь тесно даже в лучшие дни, но, когда он сокращает расстояние, оно сжимается до ширины вдоха. Край прилавка впивается мне в поясницу, оставляя меня зажатой между деревом за спиной и его грудью.
Он наклоняется надо мной, его маска достаточно близко, чтобы задеть мою щёку, если я хотя бы вздохну, неся холодный запах земли и дождя. Моё тело, по-видимому, решившее унизить меня сегодня всеми возможными способами, отвечает на близость внезапным, порочным жаром. Неужели я действительно настолько отчаянна? Неужели близость к заразе настолько сгноила мой мозг, что я пылаю к мужчине, чьего лица я даже не видела?
Затем его взгляд падает на мою заляпанную грязью юбку, и его рука в чёрной перчатке движется к подолу.
Мой пульс бешено колотится в горле. Я точно знаю, что могут эти руки. Если он действительно коснётся меня, достаточно мерцания того синего света, и я рухну без сознания, пока он будет осматривать всё, что пожелает. Или хуже, он может сделать то же, что сделал с Элис.
Я упираюсь обеими руками ему в грудь.
— Нет!
Он останавливается, пальцы замирают в дюйме от влажной шерсти.
— Нет, — говорю я на выдохе, вытирая ладони о фартук. — Я просто… Доктор Искайрн, я сейчас не в сговорчивом настроении. — Я тяжело сглатываю, заставляя своё сердце замедлиться. — Прошу прощения за крик. Но я не хочу, чтобы меня трогали.
— Но вы позволили мне нести вас, — замечает он. — Вы тогда не отшатнулись от моих рук.
— Тогда я была полумёртвой от холода, — огрызаюсь я, хватаясь за края фартука, чтобы руки не дрожали. — И моя нога была надёжно спрятана под юбкой. Есть резкая разница, доктор, между тем, чтобы позволить мужчине нести вас домой, и тем, чтобы позволить ему осматривать ваши развалины.
Он наконец отступает, оставляя изрубленную плоть милосердно скрытой.
— Прошу прощения, — говорит он, поворачиваясь к двери и забирая сумку. — Я принял травму за приглашение. С вас сегодня достаточно чужих рук.
— Вы уходите? — спрашиваю я.
Он замирает, одна рука в перчатке на защёлке.
— Я иду закончить обход.
— Один?
— Да. А вы займётесь своей ногой и отдохнёте, пока не сможете стоять, не выглядя так, будто готовитесь объявить войну половицам. Сначала используйте тёплые примочки, и настойку мака, если боль не даёт вам дышать как следует.
— Я аптекарь, — бормочу я. — Я знаю, как ухаживать за своей ногой.
— Я знаю, что знаете. Я также полагаю, что вы можете быть достаточно злы, чтобы игнорировать её из злости.
Я рассматриваю возможность остаться стоять прямо , чтобы доказать его неправоту, но моё тело, предательская и неразумная штука, быстро делает это невозможным. Каждая секунда, которую я провожу стоя, кажется, делает всё хуже, и в конце концов даже моя гордость уступает. Так что медленно я хватаюсь за край прилавка и опускаюсь на табурет у полок.
— Отдыхайте, Офелия Хэрроу, — говорит он, открывая дверь и выходя в туман. — И используйте мак.