На этот раз он делает, что велено, без споров, передавая чайник Искайрну, который наливает немного воды в таз, пока ребёнок всё ещё упрямо прицеплен к его ноге. Я едва успеваю начать толочь имбирь, как Нелл сгибается вперёд с очередным пустым позывом, и Искайрн оставляет чайник, чтобы подставить ведро ей под подбородок, пока я ловлю её за плечо.
Наружу не выходит ничего, кроме тонкой струйки желчи.
Я хмурюсь на неё.
— Что ты ела вчера?
Нелл находит в себе силы жалко качнуть головой.
— То же, что Билли. Похлёбку в полдень. Кусок хлеба после.
— И больше никого в доме не тошнило?
Ещё один качок.
Я откидываюсь на пятки с фырканьем. Нет опухолей, нет тревожного жара, просто женщина, которую рвёт, и которая, кажется, с удовольствием убила бы меня, если бы я задала ещё один вопрос.
— Настойка мака, — говорю я, глядя на Искайрна. — Немного, возможно. Что вы думаете?
— Вы дали бы опиум женщине с ребёнком?
Вопрос застаёт меня с рукой, всё ещё зарытой в корзину, но именно внезапная тишина с кровати заставляет меня обернуться. Нелл, которая последние несколько минут стонала на каждом вдохе, теперь упорно смотрит на простыни, а Билли издаёт слабый сдавленный звук где-то позади меня.
О.
— Нелл, — говорю я медленно. — Когда у тебя в последний раз были месячные?
Её глаза уходят от моих.
О, ради всего святого.
— Нелл.
— Около двух месяцев, — шепчет она.
Я смотрю на неё, затем на ведро и наконец на Искайрна, который каким-то образом умудрился диагностировать беременность, нося на ноге малыша.
Довольно скоро у Бесвика будет ещё один Билли Мерсер.
Едва я успеваю оплакать это событие, как Нелл сворачивается набок, одной рукой хватаясь за живот, когда краткое облегчение уступает место очередному жалкому приступу спазмов. Ей больше нечего извергнуть, но её тело это не волнует. Через несколько секунд она снова дрожит, тяжело сглатывая при каждом пустом позыве.
— Уильям, заберите сына, — говорит Искайрн, и когда Билли лишь таращится на него, всё ещё выглядя довольно ошеломлённым новостью, добавляет: — Ребёнка, Мерсер.
Билли наконец наклоняется, чтобы отцепить ребёнка от ноги Искайрна, вызывая возмущённый вой мальчика, пока Нелл корчится рядом со мной от очередного спазма.
— Имбирь, — говорит Искайрн. — Прежде чем она снова себя не доведёт до тошноты.
Я поворачиваюсь обратно к столу и беру ложку, растирая корень на дне ступки, пока Билли пытается успокоить сына позади меня. Ребёнок ничего не желает слушать. К тому времени, как я соскребаю имбирь в чашку и тянусь к чайнику, его крик становится достаточно впечатляющим, что я ненадолго задумываюсь, не найдёт ли урок Искайрна о подъязычной кости более широкого применения. Но шум с кровати прекратился. Я оглядываюсь. Нелл лежит плашмя на подушках, рука, которая была скручена в простынях, свободно покоится рядом. Искайрн наклонён над ней, одна ладонь в перчатке у её лба, и когда он выпрямляется, что-то синее мерцает слабо между его пальцами и исчезает под чёрной кожей.
Я замираю с чайником на полпути к чашке.
Нет.
Я знаю этот синий.
Эта штука. Он сделал эту штуку.
Нет. Он не делал эту штуку.
Она всё ещё дышит; просто её больше не выворачивает наизнанку через рот, и она выглядит так, будто могла бы проспать до весны.
Что ж. Это довольно усложняет дело.
Я опускаю глаза к столу, прежде чем Искайрн успевает обернуться и поймать мой взгляд. Ничего не произошло. Я ничего не видела. Я просто аптекарь, собирающий свои травы, пока лекарь рядом со мной сделал нечто невозможное с женщиной, которая, что важно, остаётся совершенно живой.
— Теперь она будет спать, — говорит Искайрн, разглаживая кожу на пальцах. — Есть точки на голове и шее, где небольшое давление ускоряет то, что истощение уже начало. Её тело нуждалось в отдыхе. Я лишь убедил его.
Лжец.
— Хорошо, — отвечаю я, чуть слишком быстро. Я соскребаю оставшийся имбирь в квадрат льна и затягиваю узел, отчаянно желая чем-нибудь занять руки. — Когда она проснётся, залейте это горячей водой, — говорю я Билли. — Это успокоит тошноту достаточно, чтобы она смогла удержать немного бульона.
Билли стоит у очага, маленький мальчик на его бедре. Он смотрит с маленького свёртка в моей руке на свою спящую жену, его густые брови сходятся в хмуром взгляде. Слепой ужас десятиминутной давности уже испарился, освободив удобное место для его обычной усмешки.
— Это всё? — спрашивает он.
Я замираю с рукой на ручке корзины.
— Что ты имеешь в виду, это всё?
— Это же кусок корня. — Его губа кривится от отвращения. — Ты не можешь это по-настоящему исправить?
Я смотрю на его липкую, лысую голову, затем на Нелл, которая наконец сумела найти несколько минут покоя. Бедная женщина.
— Могу, — говорю я. — Если ты хочешь, чтобы беременность исправили, я могу смешать ей кое-что, чтобы её прекратить. Хотя подозреваю, что ты имел в виду не совсем это.
Кровь отливает прямо от его лица, рот остаётся открытым.