— Здесь есть небольшая кость, — говорит Искайрн, слегка вдавливая пальцы в плоть под подбородком Билли. — Подъязычная. Она поддерживает язык и помогает глотать, но не касается ни одной другой кости в теле. Довольно примечательно, право. — Его большой палец двигается не больше чем на ширину ногтя, и рот Билли захлопывается. — Она также довольно уязвима. Достаточно давления в точно нужном месте, и говорить становится трудно, глотать больно, а человек может обнаружить, что вынужден задуматься, стоит ли каждое слово того труда, чтобы его произнести.
Какое, ради всего святого, это имеет отношение к Нелл Мерсер, выворачивающей себя наизнанку?
— Я иногда думал, что это была бы полезная травма для некоторых… пациентов, — добавляет Искайрн.
О, чёрт побери.
Вчера я, возможно, нашла бы это глубоко удовлетворена. Сегодня, с ещё свежим предостережением Гидеона в уме, я куда меньше восхищена тем, как непринуждённо Искайрн демонстрирует это посреди переулка.
Мне следует велеть ему убрать руку. Слишком много ушей слушает, и слишком много святых людей находятся в пределах слышимости, чтобы он привлекал такое внимание.
К несчастью, Билли Мерсер никогда не выглядел более сговорчивым. Бледный и притихший под рукой Искайрна, он почти приятен на вид, и, несмотря на каждый разумный инстинкт, велящий мне вмешаться, я не могу заставить себя испортить это.
Интересно, что могло бы выйти из его рта, если бы Искайрн когда-нибудь встал на колени у его смертного одра. Был бы это синий свет, как у Элис? Возможно, он всегда синий. Или, возможно, этот свет забирает что-то от человека с собой, и в таком случае у Билли он должен быть особенно неприятного оттенка чего-то кислого и желчного. Коричневый, может быть, или зелёный, если мир сохранил хоть малейшее чувство справедливости.
— Офелия Хэрроу была готова помочь вам и вашей жене, несмотря на немалые усилия, которые вы приложили, чтобы её оскорбить, — продолжает Искайрн, по-видимому, не подозревая, что я только что назначила душе Билли цвет. — На самом деле, если я правильно понял, она уже послала мальчика найти меня до моего прихода. Так что я предлагаю, чтобы следующее, что вы скажете, отражало это.
Мой взгляд бесстыдно падает на перед его штанов.
Нет пятна мочи. Жаль.
— Благодарю тебя, мисс Хэрроу, — цедит Билли.
В тот миг, когда Искайрн отпускает его, он отшатывается, затем бежит домой, оставляя нас стоять в грязи, пока кающиеся продолжают вопить за церковной стеной.
Я указываю на бутыль под мышкой.
— Мне нужно отнести это Картерам. Я не задержусь и на две минуты. Встретимся у жёлтой двери на Масляном переулке.
Он смотрит на меня сверху вниз, молча за этими янтарными стёклами, и у меня возникает неудобное чувство, что он наслаждается этим куда больше, чем следует.
— Хорошо. — Он наклоняет голову и отворачивается. — Постарайтесь не превратить никого в жабу, пока мы в разлуке.
Жёлтая дверь на Масляном переулке уже приоткрыта, когда я прихожу, и кислый запах пота и желчи достигает меня прежде, чем я переступаю порог.
Внутри коттеджа трое немытых детей кувыркаются друг через друга у подножия кровати, дёргая друг друга за рукава и хныча в спутанной, безнадзорной куче.
Билли сидит на корточках у очага, тыча кочергой в один и тот же жалкий участок углей каждые две секунды.
— Займись чем-нибудь полезным, Билли, — говорю я ему, ставя корзину на стол. — Повесь чайник кипятиться и, ради Бога, раздели своих детей, прежде чем один из них свалится в огонь.
Не дожидаясь, пока он подчинится, я направляюсь прямо к Нелл.
Она скручена среди влажных простыней, кожа бледна под блеском пота, губы приоткрыты вокруг каждого поверхностного вдоха. Её глаза едва открываются, когда я сажусь рядом, а затем всё её тело напрягается от очередного приступа рвоты, достаточно сильного, чтобы приподнять её с матраса, несмотря на то, что внутри не осталось ничего, что можно было бы извергнуть.
Я ощупываю сначала под её челюстью, затем под руками и вдоль складки паха, ища твёрдые опухоли, которые превратили бы это из одной больной женщины в ещё один чёрный крест на двери. Её кожа горячая и липкая под моими пальцами, но нет ничего, что заставило бы мой желудок опуститься ещё ниже, чем он уже опустился.
— Это не зараза, — замечает Искайрн позади меня.
В какой-то момент моего осмотра один из детей Билли, по-видимому, решил, что доктор Искайрн принадлежит ему. Маленький мальчик, возможно, трёх лет, босой вопреки холоду и достаточно грязный вокруг рта, что я могу лишь предположить, что завтрак был размазан там, а не съеден, обхватил обеими руками одну из ног Искайрна и довольно прижимается щекой к его пальто.
— Нет, — соглашаюсь я, поворачиваясь обратно к корзине. — Просто желудок, выворачивающийся наизнанку. — Я вытаскиваю имбирь и тысячелистник, затем киваю на теперь уже свистящий чайник. — Билли, принеси это сюда.