— С чего бы ты хотела начать? — спрашивает он, разламывая свой хлеб пополам. — Есть отрывки, которые любила мама. Старый псалтырь отца тоже где-то здесь, если ты предпочла бы начать с чего-то знакомого.
— О. — Я не предвидела вариантов.
— Мама всегда любила Псалмы, когда была встревожена. Помнишь? Она читала…
— Нет, нет. — Я останавливаю его прежде, чем он успевает встать и вернуться с какой-нибудь драгоценной реликвией нашего детства. — Пожалуйста, сядь. Дай мне мгновение.
Он садится, хотя яркость в его лице не убывает, пока он отправляет в рот ложку похлёбки и ждёт. Мой взгляд уплывает к мотыльку, бьющемуся о витраж над очагом, его крылья слепо колотят по синим одеждам святого Михаила, прежде чем он падает на подоконник и пробует снова.
— Думаю… — начинаю я осторожно. — Я предпочла бы понять… врага.
Его ложка замирает на полпути ко рту.
— Врага?
— Зло, стоящее за всем этим. То, против чего мы, как предполагается, молимся. — Я смотрю, как кусочек репы кружит по миске. — Я уже знаю, что могу сделать для тела. Возможно, мне следует как следует узнать и то, с чем я борюсь за его пределами.
Гордость на его лице почти невыносима.
— Ты хочешь узнать о Дьяволе.
— О его делах, — поправляю я быстро. — Демонах. Обо всём, что может охотиться на людей, когда они слабы или умирают. Если я собираюсь бороться с этой заразой всем, что у меня есть, то мне стоит понимать, что, по-твоему, работает против нас.
Гидеон откладывает ложку.
— Это кающиеся? Это кающиеся, да?
Я колеблюсь.
— Кающиеся?
— Видеть их сегодня разбудило что-то в тебе, не так ли? — Он наклоняется ближе. — Смотреть, как мужчины предлагают свою плоть в покаяние, видеть, как приход молится вместе, — возможно, ты наконец поняла, что есть битвы, которых одна медицина не коснётся.
Это, безусловно, одна из интерпретаций того, что произошло.
— Это… да. Полагаю, это были кающиеся, — говорю я, принимая объяснение, которое он так удобно мне преподнёс. — Они заставили меня задуматься, не потратила ли я слишком много времени, пытаясь бороться с этой заразой единственным известным мне способом. Если здесь действует больше, чем болезнь, то, возможно, мне следует понимать и это тоже.
На этот раз Гидеон не хватается за признание и не душит меня Писанием. Он лишь смотрит на меня мгновение, что-то тихо довольное в его лице, прежде чем он кивает.
— Тебе не нужно переставать доверять тому, что ты знаешь, Офи, — говорит он. — Просто допусти, что может быть нечто за пределами этого.
— Книга меня смутила, однако. — Я беру глоток бульона, глаза снова бросаются к мотыльку. — Всё в ней было так уверенно. Демоны приносят порчу. Они мучают умирающих. Они тащат души к Аду в ужасе и боли.
— Так и есть.
— Но должны ли они? — Мой большой палец следует за потёртым краем миски. — Предположим, один пришёл не с мучением. Предположим, он пришёл к уже умирающему и предложил противоположное. Ни боли. Ни страха. Только… — Элис Флетчер поднимается в моём уме, чумно-серая и неподвижная, с той странной маленькой улыбкой на губах. — Утешение.
Его выражение твердеет.
— Это было бы хуже.
Я хмурюсь.
— Хуже?
— Куда хуже. — Стул скрипит, когда он откидывается. — Зло редко приходит с лицом монстра, Офи. Дьявол обманывает. Он может явиться прекрасным, говорить мягко, предложить ровно то, чего испуганная душа больше всего желает. Сатана принимает облик ангела света.
— И забрать боль было бы обманом?
— Для умирающего? Разумеется, могло бы быть. — Он тянется через стол и ловит мою руку, его большой палец мягко гладит мои костяшки. — Ты видишь страдание как нечто, что нужно остановить, потому что провела жизнь, ухаживая за телами. Я это знаю. Но у страдания есть божественное предназначение.
Я думаю об Элис, борющейся за каждый вдох. О влажном хрипе в её груди. Об Искайрне, стоящем на коленях рядом с ней, пока тот невозможный синий свет выскальзывал из её рта.
— А если что-то забрало это страдание у них?
— Тогда я спросил бы, чего оно хочет взамен. — Большой палец Гидеона продолжает свой нежный ритм по моей коже. — Подумай, Офи. Создание Ада приходит к умирающему без когтей, без пламени и без всех ужасов, которым его учили бояться. Вместо этого оно забирает его боль. Оно утешает его. Он принял бы его. Он мог бы даже довериться ему. И к тому времени, как он понял бы, что пришло за ним, не осталось бы ничего, что можно спасти.
— Но если они умирают мирно…