— Земное страдание — божественная кузница, Офелия, — объясняет он. — Агония плоти перед смертью выжигает наш грех. Она очищает душу, чтобы та стала достойной войти в Царствие Небесное. Если создание приходит к умирающему и забирает его боль, оно не предлагает истинного милосердия. Оно крадёт его очищение, лишает его огня, оставляя его душу погружённой в грех, и обрекает его на Ад на всю вечность — и всё это с улыбкой на лице. Создание, предлагающее утешение, в тысячу раз опаснее того, что предлагает мучение. Если бы такое существовало, мы должны были бы уничтожить его без малейшего колебания.
Я смотрю на брата, кровь ревёт так громко в моих ушах, что почти заглушает мотылька, стучащего по стеклу.
Если Гидеон когда-нибудь узнает, что делает доктор Искайрн, он осудит тихое милосердие как вора, крадущего спасение его стада. Он соберёт тех кровоточащих мужчин на церковном дворе, вручит им факелы и поведёт к коттеджу лекаря, чтобы убить его во имя Бога. И он сделает это с тем же нежным, любящим взглядом, который дарит мне прямо сейчас.
И что тогда? Мои пациенты вернутся к тому, чтобы захлёбываться собственными жидкостями, тонуть в ужасе, пока Гидеон стоит над их постелями, восхваляя святую кузницу, сжигающую их заживо?
— Понятно. Спасибо, Гидеон. Это проясняет. Я думала, что мой долг — только следить за жаром. Теперь я знаю, что должна следить и за ложными утешениями. Я буду держать глаза открытыми.
— Господь будет гордиться тобой, Офи. Как и я. — Он наклоняется и коротко целует мои костяшки. Затем склоняет над ними голову. — Да хранит Он твоё суждение ясным, а сердце — защищённым от обмана.
— Да… Аминь, — бормочу я, наконец вставая.
Я оставляю его с его похлёбкой и пробираюсь через ризницу, но мои глаза находят его покои, когда я прохожу мимо, и за открытым дверным проёмом чёрный корешок De Natura Daemonum едва виден среди хлама.
Я пришла сюда в поисках заверения — чего-то достаточно глупого, чтобы над этим посмеяться, — чтобы пойти домой и назвать всё это игрой усталого ума.
Вместо этого я ухожу без лучшего понимания того, что такое доктор Искайрн, и с животом, полным репной воды.
Прекрасно.
Глава 9
ОФЕЛИЯ
Отвар для девочек Картер готов к середине утра — проваренный почти дочерна с корой ивы и пастушьей сумкой от боли при менструации, которые стали слишком уж часты на мой вкус. Миссис Картер настаивает, что это всего лишь зимний недуг. Разумеется, миссис Картер также уверяла меня в прошлом месяце, что её младший никоим образом не может подхватить заразу, потому что все трое детей ели сырой лук каждый третий четверг с самого младенчества. Так что я принимаю её медицинское суждение с ровно той мерой уважения, которую оно заслуживает.
Никакой.
Я вгоняю пробку в ещё тёплую бутыль, заворачиваю её дважды в шерсть и прячу под мышку, прежде чем выйти наружу.
Переулок почти пуст. Хриплое пение кающихся доносится с церковного двора — теперь тоньше, чем в темноте, но, по-видимому, ничуть не ближе к завершению, — и я подозреваю, что большая часть прихода всё ещё спит, прослушав их всю ночь. Я бы очень хотела быть под своими одеялами вместе с ними. Мои глаза будто полны песка, и я достигла той точки, когда закрыть их дольше, чем на миг, кажется опасно заманчивым.
Прямо за моей дверью три маленькие фигурки сидят на корточках в мёрзлой грязи спиной ко мне, так поглощённые каким-то сокровищем, что никто из них даже не поднимает головы, когда я подхожу. Один мальчик держит палку обеими руками и тычет в раздутое брюхо вонючей мёртвой крысы.
— Брось. Немедленно, — говорю я.
Их головы вскидываются, глаза широко распахнуты под слоями грязной шерсти. Крыса лежит между ними, зубы оскалены в застывшей гримасе, шерсть слиплась от уличной грязи.
— Но мисс Офелия, — протестует старший, и у него из носа свободно течёт в рот. — Мы тычем в неё, чтобы проверить, правда ли она мёртвая.
— Если она мёртвая, то она уже гниёт, а вы трое сидите достаточно близко, чтобы вдыхать всё, что от неё исходит. — Я подхожу ближе, глядя на них по очереди. — И если кто-нибудь из вас завтра хоть кашлянет, я сама сделаю вам отвар из полыни и шандры.
Младший пожимает плечами.
— Нам этот нравится.
— Без мёда, — предупреждаю я.
Палка с грохотом падает в грязь.
— Внутрь, — приказываю я, строго указывая пальцем на их дома. — И вымойте руки уксусом. Если я поймаю кого-нибудь из вас хотя бы смотрящим на другой труп — человека или зверя, — я вернусь и скормлю вас ему.
Они разбегаются, как испуганные жуки, исчезая в трёх разных дверях, и я вздыхаю.
Было время, когда трое детей, нашедших что-то мёртвое в переулке, могли бы быть достаточно необычным зрелищем, чтобы занять их на целый день. Теперь Бесвик производит трупы так регулярно, что, по-видимому, даже крысы стали игрушками.
— Всё ещё портишь всем веселье, Кислая Офи?
Каждая мышца напрягается. Двадцать лет, а этот голос всё ещё заставляет мои кости ныть прежде, чем я даже увидела его лицо.
— И тебе доброго утра, — говорю я, медленно оборачиваясь.
Билли Мерсер стоит в нескольких ярдах, его пальто застёгнуто не в те петли, а большая лысая голова обнажена на холоде.
— Доктор, — цедит он. — Я колотил в дверь мёртвого человека и получил ничего.
— Он на обходе. Он каждое утро ходит сначала к отмеченным крестом домам, а их…
— Я не просил рассказывать мне про всё его утро, — рявкает он. — Где он?