Нить синего. Дрожащая, покидая её, собирающаяся в медленный крутящийся поток, движущаяся, как дым, пойманный под глубокой водой. Она вьётся к Искайрну, будто влекомая тягой его дыхания, и с каждым полным вдохом её становится больше.
Что за…
Свечение угасает с её щёк. С её горла. Истончается до последнего мерцающего следа, а затем до ничего, и Элис Флетчер лежит бледная и обмякшая на подушках.
Я жду подёргивания её пальцев или подъёма одеяла над её грудью.
Ничего не приходит.
Я не помню, как отступила. Одно мгновение я смотрю сквозь щель в ставнях, а в следующее стена переулка твёрдо упирается мне в плечо. Корзина качается на бедре, банки стучат друг о друга со звуком, который, кажется, доносится откуда-то очень издалека.
В доме теперь нет ничего странного. Синее исчезло. Ставни — просто ставни, коттедж — просто коттедж, и пройди я здесь несколькими минутами позже, я бы прошла мимо и никогда не узнала бы, что там было что смотреть.
Это Элис имела в виду, когда просила его сделать так, как было с Дэвидом? Не мак. Не поддержку в темноте. Это — маска снята, свет вытянут через рот. Это было мирным.
Она дышала до того, как он наклонился над ней, а теперь нет. Я видела, как он забрал этот свет, и в тот миг, когда он его проглотил, она умерла.
Он убил Элис Флетчер.
Кроме. Нет. Нет. Она уже умирала. Он не принёс смерть в ту комнату; она ждала там задолго до него. Что бы он ни забрал, он забрал у неё, когда она уходила.
О, ради… это различие не улучшает дела. Каким-то образом оно делает их хуже.
Думай, Офелия. Не то, что я вообразила. Не то, что я боюсь, что это значит. То, что я видела. Что объясняет женщину, светящуюся, как синий уголь, и мужчину, вдыхающего её.
Так. Что тогда?
Колдовство? Заманчивый ответ. Ведьму можно назвать, донести и аккуратно передать магистрату вместе с неприятным бременем решения, что с ним делать.
Но ведьмы должны внушать ужас.
Элис смотрела в его открытое лицо так, будто ждала этого всю жизнь.
Я сжимаю пальцы на обледенелом верхе стены.
А как насчёт…
Гидеон вечно проповедует, что душа покидает плоть после смерти и возвращается к той божественной руке, что её создала. Он также посвятил немало проповедей существам, ждущим, чтобы её перехватить, — тварям из-под земли, алчущим того, что принадлежит Небесам.
Это объясняет так много. Почему он отказывается переступать порог церкви. Почему он, кажется, так мало понимает в элементарных человеческих утешениях, вроде сна… или горячего мясного пирога.
Нет. Ты ведёшь себя абсурдно, Офелия.
Я годами верила, что Ад — сказка для запугивания детей и утешения умирающих. Я не начну населять его монстрами только потому, что увидела нечто, чего не могу объяснить, глубокой ночью.
Ангелы и демоны, Рай и Ад, святые и Всевышний — ничего из этого не реально. Я не могу отбросить каждую разумную мысль в своей голове только потому, что увидела синий свет через ставень и что-то, чего не могу объяснить, покидающее рот умирающей женщины. Если я позволю хотя бы малейшей части того иного мира быть правдой, тогда мне придётся принять и остальное.
Что кто-то слушал. Что кто-то был там, когда мне было двенадцать, пока я умоляла о помощи, пока в горле не осталось ничего, кроме крови и дыхания.
Нет.
Куда лучше, чтобы там вообще никого не слушало.
За мельницей младенец Вэнсов всё ещё яростно плачет. Мэри ждёт с грудью, достаточно горячей, чтобы к рассвету начался жар, и это — то, что я понимаю.
Я отталкиваюсь от стены и иду туда. Остальное может подождать до дневного света, когда я буду меньше склонна верить в дьяволов.
— Держите припарку тёплой, — говорю я Артуру, переступая порог. — И дайте им обоим спать столько, сколько им нужно.
Не дожидаясь усталой благодарности, я закрываю дверь, вдыхая воздух, достаточно холодный, чтобы защипало зубы. Рассвет начал сереть небо над гребнем, и вся деревня сидит бледная под коркой инея.
Последние несколько часов прошли в тумане горячих тряпок и младенца, полного решимости проорать себя до хрипоты. Между разминанием твёрдого комка в груди Мэри и уговариванием достаточно молока выйти, чтобы успокоить бедное маленькое существо, в моей голове не оставалось места ни для чего, кроме следующего разумного дела, и это было милосердием. Но теперь между мной и домом нет ничего, кроме долгой, горькой дороги через почти безмолвную деревню, и в тот миг, когда я начинаю спускаться по переулку, коттедж Элис Флетчер обрушивается на меня снова.
Я пытаюсь заставить свой ум обратиться к другим вещам — например, к пучку розмарина, висящему над очагом, который нужно обобрать, прежде чем листья высохнут в бесполезные маленькие шелушки, — но моя голова наполняется тем странным сине-зелёным светом, льющимся изо рта Элис и исчезающим в Искайрне.
Должно быть объяснение. Признаюсь, я с трудом придумываю хоть одно, не связанное с демонами.