— Она умерла ночью, — бормочет Искайрн. — Я проверил её на рассвете. Зараза взяла её где-то до рассвета.
Лжец.
Я ищу в этих янтарных стёклах какой-нибудь изъян в представлении. Колебание, возможно, или малейший сдвиг в этой нервирующей собранности. Какой-нибудь задержавшийся след синего под стеклом. Что угодно, что могло бы выдать ту вещь, которую я видела стоящей на коленях у постели Элис, пока коттедж светился вокруг него.
Там ничего нет. Только доктор Искайрн под навесом, говорящий о мёртвой женщине с тем же спокойствием, с каким он мог бы обсуждать вероятность новых заморозков.
Было бы значительно проще, если бы то, что он есть, имело порядочность выглядеть неестественно. Рога были бы полезны. Раздвоенные копыта разом решили бы несколько вопросов, и я даже приняла бы раздвоенный язык, если бы он избавил меня от ещё одного утра попыток решить, принадлежит ли огромный лекарь, стоящий у моей лавки, в больничную палату или в одну из проповедей Гидеона.
Вместо этого мне дали вот это.
Человека, который опускается на колени перед испуганными детьми, крадёт их зубы, когда никто не смотрит, улаживает ссоры с раздражающей лёгкостью и ухаживает за больными с большим терпением, чем когда-либо обладал доктор Тейлор, — а затем вытягивает невозможный свет из умирающей женщины и лжёт мне в лицо на следующее утро.
Демон. Дьявол. Монстр. Кошмар. Я перевернула каждое слово, пока они почти ничего не значат, и ни одно из них не говорит мне того, что мне действительно нужно знать.
Что он такое и что он сделал с Флетчерами?
Глава 8
ОФЕЛИЯ
Я провела большую часть дня, наблюдая, как доктор Искайрн лечит кашель, меняет повязки и осматривает наполовину откушенный язык, ожидая любого следа того, что я видела прошлой ночью. Под этим огромным пальто не оказалось ничего, кроме, по-видимому, компетентного лекаря.
Должно быть что-то, что это объясняет, — вещество, инструмент, какое-нибудь малоизвестное снадобье, привезённое из тех далёких мест, что породили человека, способного вытягивать свет из умирающих. И если это объяснение существует где-то в пределах моей досягаемости, я готова многое поставить на то, что оно запрятано в единственной вещи, которую Искайрн оберегает тщательнее собственного лица.
К несчастью, проклятая сумка редко покидает его бок, и я не намерена ждать, пока она это сделает. Если я не могу найти ответы в его сумке, я должна искать их в месте, которое идёт против самого устройства моих костей.
Церковь.
Гидеон и Братья почти не оставляли кающихся одних с момента их прибытия, занятые молитвами и прочими утешениями, какие можно предложить людям, решившим снять с себя собственную кожу во имя спасения.
Искайрн, тем временем, благополучно находится на другом конце деревни, ухаживая за плотником, который загнал гвоздь себе в ладонь, что должно удержать и лекаря, и его сумку подальше от меня ещё некоторое время.
При таких обстоятельствах у меня может никогда не быть лучшей возможности совершить святотатство.
Церковный двор достаточно людный, чтобы никто не обратил ни малейшего внимания, когда я обхожу внешнюю стену. Узкая боковая дверь, к счастью, пуста. Я проскальзываю внутрь и закрываю её за собой, оставляя пение приглушённым за несколькими футами камня.
На беззвучных ногах я спешу к покоям Гидеона. Каждая доступная поверхность сдана в жертву бумаге. Книги теснятся на полках за столом и выплёскиваются на пол под окном, зажатые между связками писем и старыми проповедями, перевязанными шнуром. Даже узкая кровать у дальней стены не избежала этого, и мне приходится повернуться боком, чтобы протиснуться между ней и ещё одной шаткой стопкой, грозящей обрушиться на пол.
Как он так живёт? Что важнее, где он спит?
Нас не растили в нужде. В детстве у нас были перины из перьев, очаг всегда был тёплым, и нам хватало одеял, когда зима давила на окна. Я никогда не пойму, как Гидеон вырос из этого в человека, который, кажется, совершенно доволен тем, чтобы отказаться от каждого маленького удобства, которое ему дали, будто холодный каменный пол и ноющая спина могут каким-то образом приблизить его к Богу.
Возможно, страданиям легче восхищаться, когда сам их выбрал.
Первые несколько томов, которые я вытаскиваю, бесполезны. Жития святых. Рассказы о мучениках. Достаточно богословского страдания, чтобы занять Гидеона до весны. Я заталкиваю их обратно на место и провожу пальцами по следующему ряду потрескавшихся кожаных корешков.
Наверняка человек, потративший большую часть моей жизни на предостережения о демонах, владеет хотя бы одной книгой, объясняющей, что это за чёртовы твари.