— Я не знаю, в каком доме он в этот час. Если ты скажешь мне, в чём дело, я могу…
— Ты? — Его губа кривится, обнажая зубы. — Какая от тебя польза? Кипятишь травки за гроши и притворяешься, что это делает тебя лекарем. Ты всего лишь старая дева со ступкой, и я не собираюсь тратить то дыхание, что у меня осталось, на кривую женщину, когда в этом приходе есть настоящий доктор. Скажи мне, где он. Сейчас.
Пение за церковным двором стихает. И когда порыв ветра взвивается, свистя между домами, я снова влезаю в кожу своей двенадцатилетней себя.
Верёвка режет ладони. Ведро ударяется о камень на пути вниз. Чёрная вода смыкается над моей грудью прежде, чем я успеваю вдохнуть достаточно, чтобы закричать, и когда я поворачиваю лицо к кругу белого неба надо мной, Билли там, на краю, смотрит вниз с тем же мокрым, ухмыляющимся ртом.
Годами после этого он, казалось, появлялся там, где я меньше всего хотела его видеть, только чтобы сделать замечание о моей ноге с достаточным количеством спутников, чтобы кто-нибудь засмеялся. Даже когда мы выросли и жестокость стала менее изобретательной, он всё ещё мог свести меня к той замерзающей маленькой девочке одним словом и взглядом. К счастью, зараза держала его в основном с моих дорог эти месяцы, и последний раз, когда я его как следует видела, был перед зимой, когда он загородил дверной проём лавки, чтобы спросить, не ухудшилась ли наконец хромота достаточно, чтобы я могла задуматься о том, чтобы оставаться дома.
Возможно, отсутствие пошло мне на пользу. Или, возможно, после года, проведённого по локоть в гнили и погребальных тканях, во мне просто осталось меньше места для Билли Мерсера.
Это не храбрость. Я слишком хорошо себя знаю, чтобы называть это так. Но что-то во мне отказывается стоять здесь и позволять ему снова стащить меня в тот колодец. Так что я отворачиваюсь.
— Нелл больна.
Я останавливаюсь.
— Её тошнит с полуночи. — Слова вываливаются из него. — Она была здорова за ужином. Мы оба были. Это не зараза. Но она горит, и она не может… — Его лицо кривится, когда он втягивает воздух через нос. — Она не может перевести дыхание между приступами тошноты.
Отказ вертится на кончике моего языка. Я могла бы просто уйти и позволить тому, что засело в доме Билли Мерсера, идти своим чередом. К завтрашнему дню приход нашёл бы какой-нибудь утешительный способ назвать это Божьей волей. Но Нелл Мерсер никогда не вредила мне. Как и дети, которым не повезло называть его отцом.
Неохотно я оборачиваюсь.
— Томас, — зову я.
Мальчик у кузницы поднимает голову от сосульки, которой он орудовал против невидимого врага, и тут же выпрямляется.
— Обеги отмеченные крестом дома и найди доктора Искайрна, — говорю я. — Скажи ему, что его ждут у жёлтой двери на Масляном переулке, как только он закончит обход.
— После обхода? — орёт Билли, его грязные щёки вспыхивают багровым, когда он направляется ко мне, сжимая кулаки. — Она умирает сейчас, а ты хочешь, чтобы он закончил обход половины чёртова прихода, прежде чем придёт к ней? — Его лицо кривится. — Тебе это нравится. Ты годами этого ждала, да? Злобная, хромая ведьма. Теперь ты можешь стоять здесь и раздавать доктора, как милостыню, пока Нелл…
— Нет нужды за мной посылать, Офелия Хэрроу. Я уже здесь.
Рот Билли остаётся открытым, хотя то, кем он собирался назвать меня дальше, так и не выходит наружу. Доктор Искайрн стоит в устье переулка с сумкой у бока, его чёрное пальто колышется вокруг сапог на ветру, а бледный клюв обращён к нам с тем слабо любопытным наклоном.
— Хотя, признаюсь, я несколько сбит с толку, — продолжает он, глядя с Билли на меня. — Если Офелия Хэрроу ведьма, я должен полагать, что моя помощь не нужна. Несомненно, она способна вылечить вашу жену бормотанием и горстью трав.
Мои зубы впиваются в внутреннюю сторону щеки, прежде чем улыбка успевает меня выдать.
— Боюсь, мои силы до сих пор были довольно разочаровывающими, — говорю я. — По-видимому, я остаюсь всего лишь хромой старой девой со ступкой.
Искайрн медленно идёт к нам. Какая бы храбрость ни оставалась под этой сальной лысой головой Билли, она, кажется, утекает с каждым его шагом, пока он не становится уже не человеком, рычащим оскорбления через переулок, а больше похожим на побитую собаку.
— Доктор. Нелл — жена моя — её тошнит с полуночи, а теперь она едва…
— Да, — говорит Искайрн, подходя к нам. — Я слышал.
Билли всё равно бросается к нему, обе руки взлетают в каком-то отчаянном призыве, но он едва успевает оказаться в пределах досягаемости, как Искайрн ловит его под подбородок. Одна рука в чёрной перчатке наклоняет его лицо вверх с почти оскорбительной лёгкостью.