Возможно, истощение наконец помутило мой рассудок. Я спала очень мало, ела ещё меньше и провела большую часть ночи с руками, зарытыми под грудью другой женщины, пока её младенец кричал мне в ухо. При таких обстоятельствах ум можно разумно простить за то, что он изобрёл одного-двух светящихся лекарей.
Кроме того, я знаю, что видела. Так что либо я сошла с ума, либо доктор Искайрн…
Треск разрывает утро.
Моя первая, глубоко бесполезная мысль — что Всевышний наконец устал от моего богохульства и решил покарать меня лично.
Затем следует ещё один треск. И ещё один.
Я останавливаюсь посреди переулка.
Это слишком тяжело для удара топора по дереву и слишком нерегулярно для любого молотка, который я знаю, с чем-то неприятно влажным под звуком, отчего кожа между лопатками натягивается. Где-то за туманом несколько голосов поднимаются вместе в низком, ритмичном гуле, слишком далеко, чтобы я разобрала слова, но достаточно близко, чтобы их каденция ясно доносилась через ледяной воздух.
Он становится громче. Ещё один треск прорезает его. Затем дальше по дороге женщина кричит.
То немногое терпение, что у меня осталось к этому утру покидает меня. Я подбираю юбки и спешу туда, где узкий переулок открывается на более широкую дорогу, идущую через сердце Бесвика. К тому времени, как я добираюсь туда, половина деревни, по-видимому, пришла к той же мысли. Двери распахиваются направо и налево, люди выходят наружу в фартуках, наброшенных поверх ночных рубах, и пальто, надетых наполовину.
— Что, ради всего святого… — Не подходите, заведите детей внутрь! — Что они делают?
Люди неохотно расступаются, пока я пробиваюсь вперёд. Более дюжины мужчин направляются к церковному двору, раздетые до пояса вопреки холоду, их рёбра выпирают сквозь бледную, дрожащую кожу.
И всё же не вид полуголых незнакомцев, марширующих через Бесвик в январе, заставляет меня отшатнуться. А то, что они сделали со своими спинами.
Плоть содрана от шеи до задницы — свежие кровоточащие рубцы и более старые, гноящиеся рваные раны, от которых переворачивается мой желудок. Каждый мужчина несёт короткую деревянную рукоять, от которой тянутся толстые полосы кожи. Концы завязаны узлами и переплетены кусками зубчатого железа и тем, что выглядит как битое стекло.
Их головы опущены, синие губы двигаются в унисон вокруг этого пения. Затем, как один, они поднимают бичи.
Пение нарастает.
Дюжина рук опускается.
Кожа бьёт по плоти. Свежая кровь разлетается по снегу яркими каплями, прежде чем потечь тонкими струйками по их бокам.
Один из мужчин спотыкается на ходу. Его голые колени ударяются о землю, но он не прекращает своего гудения. Он подтягивается, поднимает утыканную стеклом кожу и опускает её на свою спину с силой, достаточной, чтобы открыть свежую красную полосу.
Разумеется, это происходит. Почему бы и нет? Потенциальный демон в настоящее время проживает в коттедже доктора Тейлора. Вполне уместно, что дюжина незнакомцев прибыла, чтобы разорвать себя в клочья на снегу, прежде чем я даже позавтракала.
В течение нескольких минут половина прихода выходят на дорогу позади меня, отставая на несколько шагов, пока мужчины направляются к церковному двору, их босые ноги впечатывают ярко-алые следы в слякоть.
Первый мужчина проходит через ворота, остальные следуют по двое. Затем, без предупреждения, вся процессия опускается на колени. Более дюжины тел ударяются о замёрзшую землю вместе, головы опущены, кровавые бичи безвольно висят в руках.
Мгновением позже церковные двери распахиваются. Гидеон выходит, брат Леон близко позади него, края рясы хлопают вокруг сапог на ветру.
Хорошо. Скажи им остановиться. Скажи этим безумным ублюдкам опустить кнуты, прежде чем мне придётся провести следующие две недели, выковыривая куски металла из их спин.
Вместо этого Гидеон спускается по ступеням, обе руки воздеты к небу.
О, нет.
— Внемлите! — Его голос катится по церковному двору с силой, достаточной, чтобы заглушить последний шёпот позади меня. — Господь услышал наше отчаяние. Он стал свидетелем страданий этого прихода, и в Своём милосердии Он послал нам тех, кто готов нести бремя покаяния.
— Кто они, брат? — кричит кто-то позади меня.
— Это святые кающиеся! — восклицает Гидеон, его глаза сияют, когда он смотрит на мужчин, стоящих на коленях в собственной крови. — Флагелланты! Братья Креста! Они странствуют по поражённым дорогам, чтобы принять грехи мира на свою плоть и умолять Всевышнего о милосердии, дабы эта зараза была снята с наших дверей!
Это не сработало, Гидеон. За двенадцать месяцев ничего не сработало.
Мужчина во главе процессии медленно поднимает лицо. Кровь пропитала волосы у его висков и застыла тёмным на шее, но в его выражении нет агонии, ни малейшего намёка на то, что он находит что-то примечательное в том, чтобы стоять на коленях полуголым на снегу с разодранной в клочья спиной. Он смотрит на Гидеона с непоколебимой уверенностью человека, который искренне верит, что каждая полоса плоти, свисающая с его плеч, что-то выторговала у Небес.