Он бросает взгляд в сторону магазина, и его губы кривятся в усмешке.
— Офелия, сегодня утром ты забрала душу.
— И что? Душа — это же не еда, верно?
— А ещё двадцать минут назад ты съела целое блюдо тушёных угрей.
— И что?
— И половину моего хлеба.
— Ну, надо было есть быстрее.
Он придерживает дверь, пока я подбираю юбки и проскальзываю внутрь. Над нашими головами звенит маленький колокольчик, заглушая грохот противней. Мастер Фарринер выкрикивает указания парню, который присматривает за печами, и, когда он открывает одну из огромных железных дверей, по пекарне прокатывается волна жара, от которой шёлк прилипает к моей влажной коже. Я одёргиваю корсаж, отчаянно нуждаясь в глотке свежего воздуха, но при виде свежего противня с золотистыми пирожками с аппетитно подрумянившейся корочкой и густой подливой, пузырящейся по краям, я тут же протискиваюсь между двумя джентльменами, спорящими о том, чья очередь их обслуживать.
Юный мистер Белл замечает меня, когда я подхожу к прилавку, едва живой после долгой ночи за выпечкой. Мастер Фарринер что-то громко кричит, доставая что-то из духовки, и бедный парень вздрагивает, чёрные мембраны сползают ему на глаза, прежде чем он успевает моргнуть.
Он устало улыбается мне и тянется за листом бумаги.
— Паштет с бараниной, мисс Хэрроу?
— Разумеется, Белл. И, пожалуйста, один из этих прекрасных больших пирожков.
Он выбирает с подноса особенно пышный и заворачивает его, пока я открываю сумочку.
— Три, пожалуйста, — говорит он.
Я поднимаю глаза.
— Три коренных зуба?
— Боюсь, что так, мисс Хэрроу.
— За кровавый пирог? Господи, Белл, что ты в него положил?
— Только отборную баранину, — уверяет он меня, выглядя таким довольным собой, что я уже почти решаюсь сказать ему, куда он может засунуть эту штуку.
— Что ж, лучше бы так оно и было, — ворчу я, пересчитывая три коренных зуба у себя на ладони.
Ко мне подходит женщина и спрашивает, не осталось ли у них свежего хлеба. Белл поворачивается к ней, а я прячу зубы в сжатом кулаке. Как только она отворачивается, чтобы посмотреть на хлеб, он опускает руку под прилавок, и я вкладываю зубы в его подставленные пальцы.
Он незаметно осматривает их, перекатывает один между большим и указательным пальцами, а затем убирает все в карман фартука и протягивает мне мой свёрток.
— Всегда приятно иметь с вами дело, мисс Хэрроу.
— Ну да, надеюсь, что так и есть, учитывая, что вы меня обкрадываете.
Белл смеётся, когда я ухожу, и тут же поворачивается, чтобы обслужить следующего покупателя. Искайрн неодобрительно хмыкает.
Ну вот, началось.
— Три совершенно здоровых зуба, Офелия, — бормочет он, пока мы идём к двери. — Помнится, я учил тебя быть более разборчивой в сделках.
— А я, кажется, припоминаю, что ты почти пять веков копил эти зубы. Неужели ты не можешь поделиться со мной парочкой на ужин?
У него дёргается уголок рта.
— Дело не в этом.
— Что ж, тогда объяснишь мне позже, потому что я голодна.
Я беру его под руку, и мы выходим в душную ночь, где я бережно прижимаю к себе свой драгоценный пирожок. Искайрн не отпускает меня, пока мы пробираемся сквозь толпу, время от времени уводя меня в сторону от самых грязных сточных канав. Постепенно людей становится меньше, фонарей — тоже, и наконец мы видим нашу знакомую маленькую лавку.
«Сорока и Ступка».
Наша расписная вывеска мягко покачивается над дверью: чёрно-белая сорока, сидящая на краю каменной ступы. Искайрн выбрал это название в память о нашем старом доме над таверной «Петух и сорока» в Йорке, и я до сих пор улыбаюсь, когда вижу его.
Мы покинули тот город в такой спешке, со всеми этими ужасными обвинениями, нависшими над нашими головами, что прошло несколько месяцев, прежде чем мы узнали, что с ними стало. Судя по всему, когда церковники пришли расспрашивать о черноглазой ведьме и демоническом лекаре, горожане поклялись, что никогда их не видели. Что было весьма примечательно, учитывая, сколько людей видели мои почерневшие пальцы и наблюдали, как голубое сияние души унимает боль Гидеона. Они прекрасно знали, кого ищут власти, но ни один из них нас не выдал.
С тех пор я очень полюбила Йорк.
В витринах нашей маленькой лавки полно стеклянных бутылок и баночек с мазями, а под деревянным навесом висят пучки сушёных трав, листья которых шелестят на тёплом ветру.
Я достаю из сумочки ключ и подхожу к двери, стараясь не прищемить ужин, пока вожусь с замком. Искайрн протягивает руку и слегка поворачивает ключ, и упрямый замок наконец поддаётся.
— Спасибо, — бормочу я, толкая дверь бедром.