С улицы доносится ещё один крик, за которым следует неистовый звон церковных колоколов. Искайрн откидывает одеяло и тянется за штанами.
— Ох, чёрт бы тебя побрал, — стону я, потирая лицо. — Что там ещё?
Я вылезаю из постели и подхожу к открытому окну, где прохладный ночной воздух приятно освежает кожу. Но прежде, чем я успеваю высунуться и посмотреть, из-за чего весь этот шум, снизу доносится ещё один крик.
— ПОЖАР! ПОЖАР! НЕСИТЕ ВЁДРА!
На востоке, за крышами домов, в ночном небе разливается красноватое зарево, над далёкими домами то и дело вспыхивают языки пламени. Люди выходят на улицу в разной степени одетости, кто-то несёт вёдра, кто-то спешит мимо с охапками постельного белья и других вещей, которые удалось схватить. Женщина в ночной рубашке зовёт мужа, а чуть дальше начинает плакать ребёнок.
— Где горит? — кричу я мужчине, который спешит мимо с двумя кожаными вёдрами.
— Пудинг-лейн! — кричит он в ответ, едва сбавляя скорость.
Пудинг-лейн? Лучше бы это было не…
— Какой дом?
— Пекарня! — кричит он через плечо. — Фарринерс! Там всё полыхает!
Нет. Нет, нет, нет.
Только не пекарня. Из всех чёртовых зданий Лондона это должно было оказаться именно то, которое я искал десятилетиями. Я объездил полмира, съел столько невкусной выпечки, что и не упомнишь, и вот, когда я наконец нашёл пирожок с бараниной, который стоил каждого из трёх моих коренных зубов, вся эта проклятая пекарня сгорела дотла.
— О, ради всего святого!
Я отползаю от окна и направляюсь прямиком к креслу, хватаю бриджи и свободную льняную рубашку. Я ни за что не надену это платье и, натягивая рубашку через голову, поворачиваюсь к Искайрну.
— Надевай сапоги!
Будь я проклята, если позволю лучшему пекарю Лондона сгореть заживо, не попытавшись хоть что-то сделать.
— Офелия, — говорит Искайрн, натягивая рубашку, — мне кажется, что люди в опасности.
— И отличные пироги тоже в опасности! — огрызаюсь я, с трудом застёгивая штаны. — Не говоря уже о бедняге, который их печёт.
Из его груди вырывается смешок, но его тут же заглушают крики с улицы. Я смотрю в окно, где над крышами возле Пудинг-лейн вздымается пламя, разбрасывая в ночи снопы искр.
Это действительно сильный пожар.
Улица заполняется людьми, одни бегут к огню с вёдрами, другие отчаянно пытаются унести свои вещи подальше.
Дома стоят так близко друг к другу, что между ними едва можно протиснуть тележку, не говоря уже о том, чтобы справиться с пожаром такого масштаба. В прошлом году на половине этих дверей были чёрные кресты, и я помню души, за которыми мы ухаживали, когда эпидемия была в самом разгаре. У некоторых из этих семей едва хватило времени, чтобы наладить свою жизнь, а теперь всего в нескольких кварталах от них бушует большой пожар.
К утру половина района может сгореть дотла.
Искайрн подходит и встаёт рядом со мной, его рубашка всё ещё болтается у ворота, и мы наблюдаем, как искры рассыпаются по крышам. Его веселье исчезло, и когда он поворачивается ко мне, выражение его лица говорит мне, что он думает примерно о том же.
Сегодня вечером у нас будет очень много работы.
— Нам лучше взять сумки, — бормочу я, отходя от окна. — И всё чистое бельё, что у нас есть. Одному богу известно, сколько ожогов нам придётся обработать до утра.
Внизу Искайрн собирает наши инструменты, пока я складываю мази и бинты в сумку. Крики снаружи становятся громче, и запах горящего дерева уже доносится до лавки. К тому времени, как мы собираемся, он уже перевязывает волосы чёрной лентой и ждёт у двери с сумкой на плече.
— Что ж, — бормочу я, пристраивая сумку на бедре, — вот тебе и тихий вечер.
Искайрн открывает дверь, и в дом врывается уличный шум. Мимо нас проносятся люди: одни спешат на Пудинг-лейн с кожаными вёдрами, другие, в ночных рубашках, с трудом пробираются мимо, сжимая в руках всё, что успели собрать.
Я выхожу следом за ним, и мы вместе направляемся на крики.
По крайней мере, на этот раз никто не угрожает тебя сжечь.
Эпилог
ДОКТОР ИСКАЙРН, ГЛОСТЕР, 1802
Поезд замедляется с серией толчков, прежде чем остановиться, и к тому времени, как я схожу на платформу, огромные облака пара плывут мимо окон вагонов. Офелия появляется в дверном проёме мгновением позже, подбирая юбки своего дорожного платья, пока берёт мою предложенную руку, и я помогаю ей спуститься, пока носильщики спешат мимо нас, перекликаясь поверх шипения локомотива.