Чем дольше я оставалась с ним, тем сильнее становилось жжение. Оно началось под кожей в тот момент, когда я переступила порог, но теперь я чувствовала, как под рукавами вздуваются волдыри, и каждое движение отдавалось во мне новой волной мучительной боли. И всё же я укрыла нас обоих одеялом и прижала его к себе, стараясь не вздрагивать, когда он шевелился. Ему было удобно, и только это имело значение.
Под конец он слишком устал, чтобы говорить, но время от времени его пальцы сжимали мою руку, и тогда я гладила его по волосам и разговаривала с ним, пока он не успокаивался. Не знаю, слышал ли он меня, но мне хотелось думать, что он меня слушает.
Когда он испустил последний вздох, я всё ещё держала его в объятиях.
Я ещё немного посидела рядом с ним, но к тому времени, когда я наконец встала с кровати, ноги у меня так дрожали, что пришлось опереться о стену. Я почти не помню, как вышла из церкви, помню только блаженное облегчение, когда переступила её порог и ужасная жара начала спадать.
Мы никогда не сходились во взглядах на Бога и вряд ли когда-нибудь сойдёмся, но я рада, что пошла туда. Несмотря на всё, что произошло между нами, было время, когда Гидеон был для меня просто старшим братом — мальчиком, который нёс меня домой, когда я не могла идти из-за боли в ноге.
И спустя столько лет я была рада, что могу сделать то же самое для него.
После этого я впала в ужасную меланхолию, которая преследовала меня несколько лет. Я думала, что смирилась со всем, что произошло в Бесвике, но потеря Гидеона всколыхнула столько воспоминаний, что порой мне хотелось только одного — вернуться домой, даже если там меня уже ничего не ждало.
В конце концов Искайрн настоял на том, чтобы я больше не ездила в Ланкашир, и это было воспринято примерно так, как вы можете себе представить. Я сказала ему, что у него хватает наглости запрещать мне появляться в целом графстве, тем более в том, где я родилась, и мы спорили об этом почти весь день. К несчастью, этот раздражающий меня человек был прав. Каждый раз, когда я туда приезжала, мне становилось всё тоскливее, и сколько бы я ни сидела среди деревьев, наблюдая за тем, как живут другие люди, моя жизнь не возвращалась в прежнее русло.
Конечно, я до сих пор скучаю по Ланкаширу и вряд ли когда-нибудь перестану. Иногда я так сильно скучаю по нему, что готова расплакаться, хотя со временем поняла, что тоскую не столько по самому месту, сколько по людям, которые когда-то там жили. Я могла бы завтра вернуться в Бесвик и пройтись по всем улицам, которые знала в детстве, но там не осталось никого, кто мог бы меня встретить.
Кроме того, мир огромен, и Искайрн почти целый век показывал мне, как много в нём всего интересного. Мы поехали в Честер, чтобы посмотреть, как Томас женится, и я, как дурочка, расплакалась, когда он вышел из церкви под руку со своей молодой женой. Он превратился в такого прекрасного молодого человека, что я едва его узнала, хотя он по-прежнему улыбался той самой улыбкой, которую я помнила по Бесвику.
После этого мы отправились чуть дальше: провели зиму в Брюгге, несколько счастливых месяцев бродили по каналам Венеции и потратили слишком много денег на рынках Константинополя. Мы даже добрались до Дамаска, где от жары я чуть не расплакалась, а мои волосы отказывались лежать ровно дольше пяти минут. Тем не менее мне удалось купить достаточно кардамона, чтобы нам хватило на несколько лет, что меня чрезвычайно порадовало, а вот Искайрна — значительно меньше.
Конечно, куда бы мы ни поехали, мне всегда приходилось за кем-нибудь ухаживать. Я провела бесчисленное количество часов у постели больного в местах, где едва могла понять ни слова из того, что мне говорили, но оказалось, что лихорадка выглядит примерно одинаково, куда бы вы ни пошли, и у меня никогда особенно хорошо не получалось уходить от тех, кому больно.
Более ста пятидесяти лет назад, вернувшись в Бесвик, я решила, что земля устала от человечества, и с тех пор у меня было очень мало причин менять своё мнение. Я наблюдала, как потница уносила жизни людей до того, как их семьи успевали вызвать врача, видела, какие ужасные вещи могут сотворить с телом оспа и сифилис, и потеряла счёт тому, сколько раз чума возвращалась, чтобы забрать ещё несколько тысяч душ. Если земля действительно хочет избавиться от нас, я думаю, сейчас она, должно быть, ужасно расстроена.
Потому что все мы снова здесь, всего лишь через год после последнего великого мора, столпившиеся на тех же грязных улицах, пьяно вываливающиеся из пивных и опорожняющие свои ночные горшки на пути друг у друга.
— Офелия Хэрроу, ты снова слишком много думаешь, — бормочет Искайрн, нежно сжимая мою руку.
— Нет, — ворчу я. — А даже если бы и думала, нет ничего плохого в том, чтобы немного подумать.
— Ни в коем случае, — уверяет он меня с ухмылкой.
— Ну, тебе не обязательно так смотреть…
Между нами суетливо протискивается женщина с двумя огромными буханками хлеба под мышкой, сбивая меня с ног. Дверь пекарни за ней захлопывается, но не раньше, чем поток тёплого воздуха разносит по улице запах сдобной выпечки и жареного мяса.
Я хватаю Искайрна за руку, прежде чем он успевает продолжить путь.
— Ты голоден?