Агония его разрушенной руки угасает под моими руками, забирая с собой ужасную боль пальцев, которых у него больше нет. Его жар всё ещё горит яростно, и его дыхание остаётся ужасно тяжёлым, но боль больше его не мучает. Его плечи оседают на булыжники, его рука соскальзывает с моего рукава, пока я постепенно отвожу отблеск души, оставляя одну ладонь на нём, пока он делает очередной, более тихий вдох.
— Гидеон?
Его глаза трепещут и открываются, и некоторое время он лежит, глядя на меня, его рот слегка приоткрыт. Последние следы синего света всё ещё мерцают между моими пальцами, и когда его взгляд следует за ними к моему лицу, его глаза расширяются при виде чёрных мембран, покрывающих мои.
— Офелия… что… — Он сглатывает, его глаза тревожно движутся по моему лицу. — Что ты сделала?
— Я забрала боль, Гидеон. — Я наклоняюсь ближе, внимательно наблюдая за ним, пока он делает очередной вдох. — Вот и всё. Это не сделало тебя лучше, не по-настоящему, но я облегчила часть страданий. Ты чувствуешь разницу, не так ли?
Его брови хмурятся, и несколько секунд он кажется слишком ошеломлённым, чтобы ответить. Его оставшаяся рука движется к разрушенному обрубку, паря над грязными бинтами, будто он ожидает, что малейшее прикосновение пошлёт очередную волну агонии через него. Но когда его пальцы ложатся на лён, он лишь таращится.
— Это… — Его голос запинается. — Это не болит.
— Я знаю. — Моё сердце разрывается от замешательства на его лице, и мне приходится подавлять желание снова к нему потянуться. — Послушай меня, Гидеон. Ты ужасно болен, и эту рану нужно обработать, прежде чем станет хуже. У меня здесь диспансер в Йорке, недалеко от рынка, и если ты только позволишь отвести тебя туда, я смогу как следует её очистить и посмотреть, что можно сделать.
Он смотрит на меня, его глаза всё ещё широко раскрыты от замешательства, и я продолжаю прежде, чем он успевает возразить.
— У меня есть лекарства, чистый лён, всё, что нужно. Искайрн может помочь мне, и наверху есть кровать, где ты можешь отдохнуть. Мы можем согреть тебя, дать тебе что-нибудь выпить, и, возможно, когда ты немного поспишь…
— Дьявол.
Слово такое слабое, что я почти его пропускаю.
— Гидеон?
Его выражение искажается, когда он смотрит вниз на руку, покоящуюся на нём, на почерневшие пальцы и угасающий синий свет под моей кожей. Какое бы замешательство ни смягчало его лицо, оно исчезает, и он отдёргивается от моего прикосновения с такой яростью, что свежий кашель разрывает его.
— Дьявол! — кричит он, пытаясь оттащить себя назад по булыжникам. — Она вложила Дьявола в святого человека!
Моя рука соскальзывает с его рясы.
— Гидеон, пожалуйста. — Я тянусь к нему, но он отшатывается так резко, что я останавливаюсь. — Я не вложила в тебя ничего злого. Я только забрала боль. Ты так ужасно страдал, и я подумала…
— Не трогай меня! — хрипит он, его голос срывается под очередным приступом кашля. — Ты осквернила меня! Ты принесла свою нечестивую порчу в мою самую плоть!
Я знала, что он испугается, и я была готова к тому, что он проклянёт меня, когда увидит, чем я стала. Но какая-то глупая маленькая часть меня надеялась, что если я только смогу ему помочь, если я смогу показать ему, что то, на что способны мы с Искайрном, не обязательно должно быть злым, он, возможно, наконец поймёт.
Я смотрю вниз на свои руки, на почерневшие пальцы, которые только что избавили его от часов агонии, и моё зрение размывается так сильно, что мне приходится моргать несколько раз, прежде чем я снова могу видеть его как следует.
— Гидеон, я не понимаю. — Мой голос дрожит, несмотря на мои усилия его успокоить. — Тебе больше не больно. Ты сам мне сказал. Почему ты не видишь, что я тебе помогла?
— Потому что это дело Дьявола! — кричит он, его лицо искажается от муки. — Господь послал мне это страдание, а ты его забрала! Ты вмешалась в Его божественную волю!
— Но ты умирал!
— Я был готов!
Сила его ответа заставляет его кашлять в булыжники, свежая кровь пятнает его губы. Я тянусь поддержать его, но он поднимает оставшуюся руку, чтобы отогнать меня.
— Ты всю жизнь проповедовал, что страдание — это Божья кузница, — говорю я ему мягко. — Что мы должны приветствовать боль, потому что она приближает нас к Нему. Я слышала это достаточно часто в детстве, не так ли? Каждый раз, когда болела моя нога, каждый раз, когда кто-то заболевал, всегда был какой-то урок, который мы должны были извлечь из этого.
Его глаза остаются прикованными ко мне, настороженные и лихорадочно яркие, и я вытираю слезу со щеки, прежде чем продолжить.
— Но ты не всегда был таким. Ты раньше носил меня домой, когда я не могла идти, и ты ни разу не сказал мне, что я должна быть благодарна за боль. Ты просто хотел, чтобы я перестала страдать. — Мой голос срывается, пока я смотрю на него. — Я не знаю, когда это изменилось, Гидеон. Я не знаю, когда ты решил, что страдание — это то, что люди должны терпеть просто потому, что ты веришь, что Бог этого хочет.
— Богохульство, — выдыхает он, отворачивая лицо.