Он берёт меня за руку и целует костяшки моих пальцев, и в этот момент над ночной суетой разносится зычный голос.
— Покайтесь, добрые люди! Покайтесь, пока Господь не обрушил на нас свой гнев ещё раз!
Священник стоит на ступенях церкви Святой Маргариты на Нью-Фиш-стрит и, размахивая Библией в свете единственного фонаря, объявляет, что эпидемия чумы в прошлом году была наказанием за людские грехи.
Гидеону бы он понравился.
Я часто думаю о том, что бы мой брат сказал о современном мире. Ему было бы что сказать, без сомнения, хотя, думаю, он был бы весьма разочарован, узнав, что человечество и без него продолжает грешить.
Заметьте, я думала, что с его проповедями покончено, когда мы уезжали из Йорка. Он выглядел так, будто вот-вот упадёт замертво прямо на булыжную мостовую, но когда несколько недель спустя я вернулась в Бесвик, чтобы забрать своих кур, которых оставила на произвол судьбы, чей голос я услышала, возносящий молитвы на церковном дворе?
Моего чёртова братца.
Вопреки всем ожиданиям, этот упрямый старик поправился. Я так и не узнала, как он пережил ту ужасную инфекцию, особенно учитывая то состояние, в котором я его оставила, но он выжил и прожил ещё двадцать четыре года, по-прежнему преданный Богу.
Я держалась от него на расстоянии, но всякий раз, когда наши странствия приводили нас в Ланкашир, я наведывалась в Бесвик, чтобы узнать, как у него дела. С годами его волосы поседели, а плечи ссутулились, и он уже с трудом поднимался по ступенькам церкви без посторонней помощи. И всё же, когда бы я ни пришла, он был там, размахивал здоровой рукой и проповедовал всем, кто готов был его слушать.
Полагаю, некоторые вещи никогда не меняются, хотя кое-что всё же изменилось.
Однажды промозглым холодным днём я вернулась и увидела, что у церкви на коленях стоит молодой человек и хлещет себя по спине во имя Господа. Я была уверена, что Гидеон встретит его с распростёртыми объятиями, как много лет назад встретил Братьев Креста. Но вместо этого мой брат спустился по ступенькам, схватил парня за запястье, прежде чем тот успел ударить себя ещё раз, и отобрал у него плеть. Я не слышала, о чём они говорили, но Гидеон как следует отчитал его, а потом снял свой плащ и накинул ему на плечи.
Что ж, это было что-то новенькое.
Я смотрела, как он ведёт парня в церковь, и думала о брате, который когда-то считал, что в том, чтобы рвать на себе плоть, есть что-то святое. Возможно, он не изменил своих взглядов на всё подряд, но мне хотелось думать, что я всё-таки достучалась до него, пусть и не до конца.
Однако когда я в последний раз вернулась в Бесвик, Гидеона там не было. Я дождалась, пока зазвонят церковные колокола и жители деревни соберутся на молитву, но у дверей их встретил другой брат, а мой брат так и не появился.
Жжение началось в тот момент, когда я переступила порог церкви, и усиливалось с каждым шагом, пока я шла к маленькой келье рядом с ризницей, где Гидеон провёл большую часть своей жизни. К тому времени, как я подошла к его двери, мои руки дрожали, но из-за двери донёсся влажный кашель, и я проделала весь этот путь не для того, чтобы повернуть назад.
Он лежал под одеялом, от его волос осталось лишь несколько седых прядей, а лицо было покрыто такими глубокими морщинами, что я едва его узнала, хотя глаза остались такими же, какими я их помнила. Я пододвинула стул к его кровати и взяла его за руку, стараясь не обращать внимания на жар, разливающийся по телу, пока он смотрел на меня, и наконец его хрупкие пальцы мягко сомкнулись вокруг моих.
— Офелия, — пробормотал он.
— Здравствуй, Гид.
Он улыбнулся, и, боже, как же приятно было снова видеть его улыбку.
Мы говорили, пока у него были силы, о маме и папе и о том, что мы вытворяли в детстве. Он даже тихонько хихикнул, но тут же закашлялся, и я помогла ему откинуться на подушки. Когда я потянулась, чтобы поправить одеяло у него на груди, он с неожиданной решимостью схватил меня за запястье.
— Нет, — прошептал он. — Не используй на мне магию этого демона, Офелия. Обещай мне.
Я посмотрела на его бедное морщинистое лицо, на брата, который столько лет проповедовал о милосердии Божьем, но так и не смог примириться со мной.
— Не буду, Гидеон, — мягко сказала я. — Обещаю.
Он, казалось, успокоился, и вскоре его глаза закрылись. Я сидела рядом с ним, пока он не начал дрожать, потом сняла туфли и забралась на узкую кровать, просунула руку ему под спину и прижала его к себе. Нам едва хватало места, а он был таким худым, что я чувствовала каждую косточку под его ночной рубашкой, но он с удовольствием прижался ко мне, положив уцелевшую руку мне на плечо.