Первые несколько нитей поднимаются ко мне, задевая мой язык со сладостью, такой прекрасной, что мои глаза почти закрываются сами собой. Затем остальные начинают следовать, собираясь в поток яркого синего, который скользит между моими губами и вниз по горлу, тёплый и гладкий, как мёд.
О, Христос.
Моя рука взлетает к каркасу кровати, когда пустота под моими рёбрами даёт внезапный, болезненный толчок. Одно ужасное мгновение голод, кажется, становится хуже, тяня свет с такой силой, что я едва могу контролировать дыхание. Нити приходят быстрее, разматываясь из груди старика и вливаясь в меня, пока между его телом и моим не остаётся почти никакого пространства, не заполненного синим.
Я пытаюсь замедлиться, но у моего тела другие планы.
Душа восхитительна. Нет другого слова для этого. Первый поток скользит по моему языку, тёплый и чудесно сладкий, прежде чем осесть под моей грудной костью и заполнить пустую боль, которая грызла меня с Эддингема. Такое славное облегчение омывает меня, что мои плечи опускаются, и я делаю ещё глоток, чувствуя, как оно распространяется по груди и вниз в живот. Даже мои почерневшие кончики пальцев начинают покалывать.
И всё ещё приходит.
Я делаю ещё вдох, глубже на этот раз, и дрожь проходит через меня, когда последний голод уступает место чему-то гораздо более приятному. Ужасное давление за моими глазами растворяется, приводя всё вокруг в такую поразительную фокусировку, что я могу разглядеть мельчайшие щепки в половицах, пока слабое, хрипящее дыхание старика ясно доносится над шелестом его простыней.
Мои колени дрожат, когда очередной славный поток вливается в меня, и я хватаюсь за каркас кровати, чтобы удержаться прямо. Удовольствие почти невыносимо теперь, разворачивается низко в моём животе и распространяется по конечностям, пока мои мышцы не слабеют под ним. Беспомощный маленький звук вырывается из моего горла, и я наклоняюсь ближе, втягивая очередную нить прежде, чем она успевает уплыть.
Мне следует остановиться. Голод ушёл, и внутри меня уже больше его, чем мне могло бы понадобиться, но каждый вдох приносит очередной восхитительный прилив, который оставляет меня дрожащей у кровати. Я чувствую это до самых пальцев ног, эту чудесную, невозможную полноту, и когда последние нити поднимаются из его груди, тонкие и нежные, как спряденная шерсть, я с готовностью размыкаю губы, чтобы принять их.
Последнее синее скользит вниз по моему горлу, посылая последнюю дрожь через меня, прежде чем осесть глубоко под моими рёбрами.
Мгновение я остаюсь склонённой над ним, мой рот всё ещё открыт, ожидая чего-то большего.
Но ничего не осталось.
Я медленно отстраняюсь, ослабляя хватку на каркасе кровати, пока дрожь в моих ногах стихает.
Больше никакой борьбы за дыхание. Больше никакого влажного хрипа из его лёгких. Его лицо стало неподвижным, и я знаю, не тянясь к его запястью, что другого вдоха не будет.
Тонкие мембраны скользят с моих глаз, забирая с собой синий свет, и спальня возвращается к своему жалкому полумраку. Старик лежит неподвижно под своими одеялами, его седые волосы влажны на подушке, и вонь застоявшейся мочи висит в воздухе.
Но голод ушёл, и на его месте… тепло.
— О, слава Богу, — говорю я, прижимая руку к животу. — Я уже начала думать, что проведу остаток вечности, чувствуя себя так, будто не ела две недели.
Я поворачиваюсь к Искайрну, который всё ещё стоит на другой стороне кровати, его голова слегка наклонена.
— Что? Я была чертовски несчастна днями. Позволь мне немного удовольствия, раз уж всё кончено.
Он тихо смеётся, и я не могу не улыбнуться, хотя вид старика, лежащего мирно под своими простынями, вскоре возвращает моё внимание к тому, что произошло. Странно чувствовать себя так чудесно хорошо, когда кто-то только что умер рядом со мной, и я смотрю на него некоторое время, прежде чем повернуться обратно к Искайрну.
— Как думаешь, мы могли бы найти пекарню? — спрашиваю я, понижая голос. — Мне бы очень хотелось чего-нибудь поесть, что не принадлежало кому-то.
Улыбка трогает его губы.
— Полагаю, мы можем это устроить, Офелия Хэрроу.
Глава 29
ДОКТОР ИСКАЙРН
Из пивной внизу доносится невнятное бормотание под аккомпанемент глухих ударов оловянной кружки о стол.
По всем объективным меркам, эти комнаты не похожи на настоящую аптеку. Это две бывшие гостевые комнаты над йоркширской пивной «Петух и сорока», одна из которых служит нам лавкой, а другая — операционной, с тесной маленькой спальней позади. В обеих комнатах полы неровные, а ставни плохо закрываются. Половина наших склянок стоит на подоконнике, потому что полка прогнулась под их тяжестью, а стол, который сейчас служит нам рабочим местом, отполирован до блеска, и его грубая поверхность блестит под руками Офелии.