— Я же три дня назад сказала, что мне плевать на пальцы. — Она поднимает на меня взгляд, скрестив руки на переднике. — Они не болят, не гниют, и шов получается ровнее, чем когда они были розовыми. Если ты купил их, чтобы я могла их прятать, то зря потратил серебро.
Я завожу руку за голову, развязываю кожаные завязки, снимаю маску и кладу её на стол. Следом за ней я снимаю шляпу и провожу рукой по волосам, радуясь, что после нескольких часов, проведённых в блужданиях по рынкам, они перестали быть такими тяжёлыми.
Думаю, мне потребовалось очень много времени, чтобы смириться с переменой в себе. Единственное, что вызывает у неё какие-либо затруднения, — это внешний вид её рук, который беспокоит всех остальных гораздо больше, чем её саму.
Только вчера, когда миссис Уиклифф спросила о почерневшей коже, Офелия сообщила ей, что она экспериментировала со смесью каминной сажи и топлёного гусиного жира и, к сожалению, обнаружила, что получившийся состав окрашивает всё, к чему прикасается. Когда женщина спросила, от какой болезни предназначено такое снадобье, Офелия ответила, что ей ещё предстоит найти подходящее. Естественно, миссис Уиклифф приняла это без вопросов.
— Перчатки не предназначены для того, чтобы что-то скрывать, — заверяю я её, откидывая руки на спинку стула. — На дворе февраль, и холод, похоже, не собирается отступать. Я подумал, тебе может понравиться что-нибудь тёплое.
Она снова смотрит на перчатки, и выражение её лица смягчается.
— И, — добавляю я, — я хотел купить вам что-нибудь милое. У меня сложилось впечатление, что иногда можно сделать даме подарок, не подвергая её перед этим какому-нибудь ужасному несчастью. Может быть, вы предпочтёте шляпку? Там была очень милая, с огромным пером, хотя я подумал, что ты можешь возразить против цвета.
— Какого цвета?
— Жёлтого.
— Господи, нет.
— Тогда, я полагаю, мы оба были избавлены от прискорбной покупки.
Я придвигаю стул к её стороне стола и сажусь рядом с ней, за что получаю подозрительный взгляд, когда протягиваю руку и нежно беру её за подбородок пальцами.
Она стонет.
— О, ради всего святого. Опять?
— Побалуй меня.
— Я потакала тебе сегодня утром, и вчера вечером, и дважды за день до этого. Если ты не ожидаешь, что у меня отвалится нос, то я действительно не вижу, что ещё можно осмотреть.
Тем не менее она позволяет мне повернуть её лицом к свече и закатывает глаза, когда я провожу большим пальцем под одним из них и рассматриваю бледную кожу. Цвет лица у неё хороший, глаза ясные, и ничто не указывает на то, что её организм плохо воспринял изменения, которые я в него внёс.
Она тяжело вздыхает, но позволяет мне закончить, даже не шевелится, когда я убираю выбившуюся прядь волос с её щеки. Ещё несколько недель назад я боялся, что больше никогда не услышу, как она жалуется, а теперь она ворчит из-за моих ухаживаний, как будто я доставлял ей неудобства на протяжении почти трёх столетий. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь при этой мысли, и, прежде чем она успевает спросить, чему я так радуюсь, наклоняюсь и целую её в кончик носа.
Она тут же трёт нос тыльной стороной ладони, но не может сдержать улыбку, а когда я отстраняюсь, хватает меня за запястье и притягивает к себе.
— Если ты собираешься уделять внимание каждой моей чёрточке, я могу ответить тем же, — шепчет она. — Посмотри на своё лицо. Эта проклятая маска снова натёрла тебе кожу.
— Уверяю тебя, на вид всё хуже, чем на самом деле.
— То же самое ты говорил вчера, но вот он ты, и у тебя половина подбородка содрана. — Она поворачивает моё лицо к свече и, нахмурившись, разглядывает воспалённые участки на челюсти. — Честно говоря, Искайрн, для человека, который так много времени уделяет моему здоровью, ты на удивление беспечен по отношению к своему. Завтра я приготовлю тебе что-нибудь от боли, а пока постарайся не носить эту проклятую повязку без крайней необходимости.
— Я постараюсь бережнее относиться к своему лицу.
— Уж постарайся.
Она отпускает мой подбородок, но я успеваю поймать её руку и поцеловать костяшки пальцев. Она обхватывает мои пальцы, и когда я наклоняюсь ближе, она отвечает на поцелуй, который длится до тех пор, пока она не вспоминает, что на столе лежит пара отличных перчаток.
— Точно, — бормочет она, отстраняясь. — Дай-ка я их как следует рассмотрю.
Она проводит пальцами по мягкой коже и поворачивает руку то так, то этак, рассматривая её в свете свечи. Как я и надеялся, перчатки сидят идеально, и она надевает вторую, не жалуясь на их стоимость.
— О, они прекрасны, — признаётся она, потирая ладони. — Боже, какие они мягкие. Где ты их нашёл?
— У кожевника неподалёку от Шамблз. Он уверял меня, что это лучшая пара из всех, что у него есть, хотя, подозреваю, он сказал бы то же самое о любой другой паре, которую я бы захотел купить.
— Что ж, думаю, на этот раз торговец сказал правду.