» Фэнтези » » Читать онлайн
Страница 18 из 31 Настройки

Коптильня Дяди Моха стоит на Рыбном спуске пятым строением от воды: длинный сарай из чёрных брёвен, без единого окна на улицу, с трубой, из которой круглый год идёт дым. Рыбу в ней действительно коптят. Я бывал там дважды, оба раза днём и оба раза с деньгами, и запомнил запах ольхи и то, как мягко этот маленький человек с серо-зелёной бородой пересчитывает чужие арки.

Вечером первого лишнего дня дверь коптильни была подпёрта, как всякая дверь в Ортене. Входили через окно. Окно для этого прорубили в торце, со стороны реки, низкое и широкое, и к нему была приставлена лесенка в три ступени с перильцем: артель уважает обычай и собственные колени.

У лесенки сидел на чурбаке парень с лицом, похожим на кулак, и грыз вяленого леща.

— Вельд, — сказал Никс. — Со Старых Весов. Смотреть.

— А ты при нём кто?

— При нём. Жалованье получаю. Тебе, Репа, такого слова не выговорить.

Парень оглядел меня от шапки до сапог, задержался на боку, где шов был увязан бечёвкой, и отодвинул ногу с прохода.

Внутри было жарко, дымно и светло от трёх десятков плошек. Коптильные жерди сдвинули к стенам; посередине, от торца до торца, стояли столы, сбитые из дверей. Настоящих дверей, снятых с петель, с ручками и замочными скважинами. Я не сразу понял, а поняв, оценил: в ночь, когда двери подпёрты, артель накрывает на них ужин.

На столах лежал Ортен.

Иначе не скажешь. Часы, каминные и карманные, штук сорок, и все шли вразнобой. Серебро: ложки, подсвечники, чья-то купель. Шубы, сваленные горой, и на вершине горы живой гусь в корзине. Вывеска цирюльника с Соляной, снятая вместе с крюком. Сапоги, одна пара, но такие, что возле них стояли трое и молчали. Вставная челюсть на слоновой кости. Нотариальная печать: я вгляделся, не Тонка ли, и с облегчением увидел чужой герб.

Вдоль столов ходили и стояли. Свои, человек шестьдесят, от стариков до мальчишек, которым было рано даже врать. И чужие, вроде меня: двое менял из рядов, скупщик с Заречья в лисьей шапке, сухая женщина с лорнетом, про которую Никс шепнул, что она берёт только книги. Чужие смотрели и не трогали. Спрашивать цену до первого числа нельзя, приценивались глазами.

— Вон, — сказал Никс мне в плечо. — Слушайте.

Хвастали по очереди. Тот, чья добыча, вставал у своего места за столом и говорил, где взял и как; остальные слушали и, если было за что, стучали кружками. Правило я знал от Никса: соврёшь про добычу, отберут в общую. Правило работало. Каждый рассказ был точен, как опись.

— Шуба кунья, дом вдовы Аммер на Вязовой, через слуховое, она спала в кресле при свече, я свечу задул, чтоб не сгорела.

Стук.

— Часы с боем, из лавки Гротта, через дымоход. Гротт сидел за дверью с ружьём и сторожил дверь.

Стук, хохот.

— Гусь, — сказал мальчик лет двенадцати, вихрастый, с чёрным от сажи носом. — Сам пришёл.

— Чиж, сядь.

— Не сяду. Гусь мой. А ещё я видел, чего никто не видел, и за это мне положено слово, потому что устав: кто видел красивое, тот говорит.

— Ну, говори.

Никс взял меня за рукав. Не сжал, а просто взял, двумя пальцами, как берут карман.

— Я с крыши Мучного лабаза видел, как Сойка сняла ящик.

В коптильне стало тише. Не тихо: шестьдесят воров не умеют молчать разом. Но кружки опустились.

— Тесская?

— Она. В шапке с пером. Я на лабазе сидел, ждал, пока гусь заснёт. А по Хлебному идёт длинный. Один! В сером, без шапки, на плече ремень, на ремне ящик, вот такой, — мальчик показал руками локоть. — Чёрный, углы в железе. Идёт, как по своему двору. А она за ним, в десяти шагах, и я её не видел, клянусь мерой, пока она под арку не зашла. Он под арку, она под арку. И всё. Он с той стороны выходит, а ящика нет. Ремень висит.

— А она?

— А она уже на водостоке. С ящиком. Под мышкой держит и лезет одной рукой, вот так, и ногами, — Чиж изобразил, и я поверил, что он видел. — Он голову задрал. Она ему с крыши пальцем: тсс. И по коньку, по коньку, к Нижнему спуску. Он как заорёт!

— Что заорал?

— «Стой! Именем…» И заткнулся. Не сказал, чьим. И бегом за ней, по улице, под гору. В воровскую ночь! Бегом! — мальчик захлёбывался. — Я чуть с лабаза не упал. Думаю: дядя, там же мост, там же Нижние стоят, одиннадцатый колокол! А он бежит. Длинный, ноги как у цапли.

— И?

— И свистки. Я дальше не видал, я за гусем полез. Но свистки были. Три раза.

Кружки ударили по столам все разом, и коптильня зашумела. Я стоял, чувствуя два пальца Никса на рукаве, и глядел на вставную челюсть, чтобы не глядеть ни на кого.

«Именем». И заткнулся. Он едва не сказал это ночью на Мучном, с крыши было слышно. И не сказал. Человек, у которого срезали с плеча то, на чём стоит присяга, бежал за воровкой под гору и на бегу вспомнил, что ему нельзя называть себя. Про короля Эдрика я до того дня знал две вещи: что он длинный и что он смеётся редко. Теперь знал третью.

— Заречные её привезли, пусть Заречные и хвастают, — сказал кто-то. — Где она ящик-то кладёт? Не к нам.

— И не к Заречным, — ответил другой. — Я у них был засветло. Злые как осы. Она им с того ящика доли не снесла.

— Одиночка.