— Если он там, то он шестнадцать часов сидит в подвале под караульней капитана Бранда, где десятником Дирк Вессель, которого я сам учил держать алебарду, с теми, кого взяли на мосту. Без имени. Потому что имени он не скажет: кто ему поверит? А поверят, так хуже, — Бор поставил кружку на полку. — Завтра с утра я пойду. Не сегодня: в первый лишний вечер в караульне пьют, там нынче полгорода свояков, меня усадят и до ночи не выпустят. Завтра там будет один дежурный и похмелье. Я зайду как отставной, проведать. С пирогом.
— А если он у Заречных?
— Тогда это твоего малого работа, не моя.
Никс кивнул. Он сидел на третьей ступеньке и вертел в пальцах обрезок ремня.
— Нынче вечером показ. У Моха, в коптильне. Первый лишний вечер, всё, что взято за ночь, кладут на столы, и каждый говорит, где взял. Врать на показе нельзя: кто соврал про добычу, у того её отбирают в общую. Туда пускают смотреть. Скупщиков, менял, кому первого числа покупать. Я туда не могу, я в расчёте: вышел, двенадцать арок отдал, мне там теперь сидеть не по чину.
— А мне?
— А вы, Вельд, клиент. Ваш брат у Моха людей нанимал четыре раза, и вы меня у него взяли. Придёте поглядеть товар. Я при вас, как при хозяине. Спрашивать не будем. На показе не спрашивают, на показе хвастают, только слушай.
— Хвастать будут и про длинного с ящиком?
— Если кто видел, как Сойка в одиночку сняла ящик у дурака под Мучной аркой, то про это нынче вечером знает вся коптильня. Такое не держат. Это же красиво.
Адель, которая всё это время стояла у окна, спиной к нам, и глядела на улицу, обернулась.
— Полдень третьего дня. Пока вы ходите по коптильням. Двое суток без четырёх часов. За дверью должен быть голос.
Я не забыл. Я отложил, как откладывал заём.
— Если мы найдём его завтра утром в подвале у Бора…
— То нам надо вынуть его из-под караула без бумаги, провести через город, спустить в погреб к вдове Крол, которая считает нас ворами, поднять по лазу и посадить за стол. И всё это тихо. До полудня послезавтра. Рик, я считаю запас, а его нет. Если хоть один шаг сорвётся, в полдень третьего дня советник Венц спросит через дверь, стоит ли порог, и ему ответит печка.
— Келль, — напомнил Бор.
Мы посмотрели на него.
— Старик. Он тридцать один год слышит, как тот говорит. Он его говорить учил. Одно слово, через дубовую дверь в три пальца. «Стоит», — Бор пожал плечами. — Я в оцеплении этот спрос слыхал раз двадцать. Советник бубнит, изнутри отвечают, как из бочки. Там родную мать не узнаешь.
— Келль не войдёт. Ему через порог нельзя.
— Он утром в окно вошёл.
— Он не соврёт, — ответила Адель. — Ты его видел. Он слово «король» сказать не мог.
— Ему и не надо врать. Его спросят: стоит ли порог? Порог стоит. Это правда, — Бор усмехнулся в усы, невесело. — Чьим голосом сказана правда, про то в спросе ничего нет.
Реддик за столом издал звук, который я слышал от него дважды: в Затонах и над книгой Хаука. Так он отмечает формулировку, к которой не придраться.
— Запасной ход, — сказал я. — На случай, если не успеем. Бор, скажешь ему завтра сам. Он тебя послушает скорей, чем меня.
— Меня он зовёт «сержант».
— Вот поэтому.
Я стал снимать плащ и вспомнил про шов. Он разошёлся от подмышки вниз, и подкладка висела языком.
— Дай сюда, — сказала Адель.
— Ты не шьёшь.
— Не шью, — она уже держала в руке моток бечёвки, от которого утром отрезала расписку. — Сядь, не вертись.
Она встала надо мной, собрала края шва в щепоть и стала вязать. Не иглой: пальцами, продевая бечёвку в дырки, оставшиеся от ниток, и затягивая на каждой третьей маленький плоский узел. Я видел такие в Гельте на дверных шнурах. Руки у неё были холодные и пахли графитом.
— Это что значит?
— «Целое», — она не подняла глаз. — Вернее, «было целое, стало два, велено держать как одно». В Гельте так вяжут на треснувших вёдрах. Ингрид сказала, что на людях тоже можно, если очень надо, но держит хуже.
— А на плащах?
— Про плащи она не говорила.
Узлы ложились вдоль моего бока, один за другим, и я сидел смирно, как было велено, и смотрел на её пальцы с чернильным пятном. Я думал о том, что вот уже два месяца замечаю, чем пахнут её руки. Раньше не замечал. Раньше от неё пахло мелом, и это было свойство Адель Рейн, вроде очков. Потом, после Складки, я стал отличать графит от мела, а мел от гельтской соли.
Я не знал, что с этим делать, и решил пока не делать ничего. Это решение я принимал уже не в первый раз, и оно всякий раз казалось мне новым.
— Готово, — она откусила бечёвку зубами. — Починка плаща. Мэтр Реддик, по какой цене?
— Узел в Гельте стоит петлю, — ответил Реддик, не задумавшись. — Я справлялся у весовщика. Здесь одиннадцать узлов.
— Одиннадцать петель, — возразил Бор. — За плащ, который весь стоит шесть.
— Я вношу по цене работы, а не вещи.
Плюх, сидевший на каминной полке, протянул лапу и потрогал нижний узел. Отдёрнул. Понюхал лапу. Вид у него был озадаченный: он, по-моему, ждал, что узел окажется съедобным или блестящим, а тот не был ни тем ни другим и всё же чем-то был.
* * *