Правда в том, что в Шотландии я в неё влюбился и теперь, как ни пытаюсь, не могу перестать о ней думать. Да и не хочу. Я хочу ворваться в её квартиру и умолять дать мне шанс.

Но вдруг она всё это время мной играла? Вдруг ей было забавно заставить меня поверить, что посреди всего этого безумия между нами возникла настоящая близость? Несомненно, её воспитывали по совершенно иным моральным правилам, нежели принято у большинства людей. Может, я был для неё всего лишь средством добиться своего?

Нет.

Только не Мэгги.

В ней есть искренность, которую невозможно подделать.

Она не просила меня рассказывать всё миру, и я не вправе винить её, если мой поступок ничего между нами не изменит.

Возможно, Мэгги и подтолкнула меня к краю, но я и без неё давно на нём балансировал. Не хотел терять финансовую опору и боялся того, что случится, когда отпущу её. Мне необходимо верить, что за этой главой жизни будет следующая.

Вопрос лишь в том, захочет ли Мэгги быть рядом теперь, когда я собственноручно сжёг свой мир дотла.

Сижу так до наступления темноты. Идти мне некуда, заниматься особо нечем. За окном люди живут своей жизнью, город ни на секунду не замирает. И в этом я нахожу крупицу покоя. Сейчас мои проблемы кажутся огромными, но пройдёт время, и они станут лишь крошечным эпизодом моей истории.

Тянусь за телефоном и открываю переписку с Мэгги.

Большой палец зависает над клавиатурой. Что написать, если ты уже передал право следующего хода другому человеку?

Набираю сообщение.

И стираю.

Пишу снова.

Снова стираю.



— Чёрт! — вырывается у меня, когда я задеваю горячий противень и тут же сую палец под чуть тёплую воду из крана.

Ожог несерьёзный, но жжёт просто пиздец. Почему, чёрт возьми, выпечка печенья приносит столько стресса?

Я уже на шестой партии, потому что оно должно получиться идеальным. Кухня пропахла подгоревшим сахаром и маслом, и я благодарен судьбе хотя бы за то, что пожарная сигнализация ещё не завыла.

Печенье для неё.

Наверное, полнейшая глупость, но это моя последняя отчаянная попытка преодолеть пропасть, в которую превратился коридор между нашими квартирами.

Телефон лежит на столешнице, включена громкая связь. Из динамика потрескивает голос бабушки:

— Что-то ты притих. Что опять натворил?

— Они неидеальные.

Пауза.

— Опять сжёг?

— Нет, но сверху слишком мало шоколадных капель.

— Роман, хватит тянуть время.

— Я не тяну. — Хотя, возможно, именно этим и занимаюсь.

— Ещё как тянешь. Да этой девушке глубоко плевать, идеальное печенье или нет, — говорит она. — Важен сам жест, а не попытка впечатлить грёбаную Мэри Берри.

— Но если оно будет идеальным, хуже ведь не станет.

Бабушка вздыхает.

— Ох, милый, как же ты влип.

Прислоняюсь к столешнице, сгибаю обожжённый палец и смотрю на противень с печеньем.

— Влип. И нервничаю.

— Вот и хорошо.

— Хорошо?

— Раз нервничаешь, значит, она тебе небезразлична.

Выключаю духовку и смиряюсь с тем, что лучше этого печенья мне уже не испечь.

— А если она откажет? У меня сердце разобьётся.

— Разбитое сердце доказывает, что ты ещё жив. Всяко лучше, чем сидеть в квартире и рассказывать байки каким-то странным паренькам из интернета. Если она не та самая, встретишь другую.

— Она та самая, бабуль. — Как бы безумно ни звучало это признание, я чувствую его каждой клеточкой. Мэгги завладела всеми моими мыслями с той минуты, как запихнула меня в машину и рванула в Шотландию.

— Хватит трусить, неси ей печенье. Иначе я сама отнесу.

Господи. Только не это. Смотрю на часы. Потом на печенье.

Черт.

— Ладно. Иду.

— Вот и молодец. А если она захлопнет дверь у тебя перед носом, приходи ко мне, вместе съедим печенье. А теперь марш.

Она отключается, а я стону.

Сейчас или никогда.



От моей двери до двери Мэгги всего восемь шагов, но, судя по тому, как я потею, пока их прохожу, там все десять километров. Прижимаю к себе тарелку с печеньем, словно девочка-скаут, только без её уверенности. Сердце колотится так сильно, что я уже всерьёз опасаюсь инфаркта. Умирать на пороге Мэгги мне совершенно не хочется.

Дыши.

Ты справишься. Тебе доводилось делать вещи куда страшнее.

Не уверен, что это правда. Даже когда Эдди набросился на меня с ножом, я нервничал чуть меньше, чем сейчас, когда собираюсь открыть кому-то своё сердце. Она может захлопнуть дверь. Вычеркнуть меня из жизни, как делали все, кроме бабушки.

Поднимаю руку и опускаю.

Снова поднимаю.

Наконец стучу.

Тарелка дрожит, пока я не стискиваю её так крепко, что дрожь прекращается. За дверью что-то шуршит, и я сжимаю челюсти.

Дверь открывается, и вот она. На расстоянии вытянутой руки.