— Никаких «ба». На. Хер. Твой. Бизнес. Все эти придурки могут найти другого идиота, который будет нести чушь, лишь бы выманить у них деньги.

Вот тебе и раз.

— Спасибо за поддержку.

— Поддержку? Я тебя не поддерживаю. Я говорю, что ты ведёшь себя как идиот.

— Не уверен, что это особенно помогает. — Лицо у меня горит: бабушка предельно ясно высказалась о том, что думает о моей карьере.

— Распространять всю эту чушь — идиотизм, — продолжает она. — Ах, я не могу жить нормальной жизнью из-за своего «бизнеса». Да брось ты.

— А деньги мне где брать? — спрашиваю, потому что именно здесь каждый раз захожу в тупик.

Бабушка машет рукой.

— Найди другие источники дохода.

Смотрю на неё.

— Это не так просто.

— Именно так просто. Ты умный. Можешь заняться чем-нибудь другим. Или устроиться на нормальную работу.

— На нормальную работу? У меня нормальная работа. Кем мне стать, бариста?

— Из тебя вышел бы чудесный бариста. Хмурился бы, пока взбиваешь молоко. Женщины обожают угрюмых красавчиков. В нашем клубе пенсионеров ты стал бы звездой.

— Я не собираюсь варить кофе похотливым старушкам.

— Переезжай обратно ко мне, — вдруг говорит бабушка.

— Что?

— Ты слышал.

— Ба, ты всего несколько лет пожила без меня. Я и так слишком долго сидел у тебя на шее.

— А мне нравилось, когда ты здесь жил. И Мэгги приводи. Даже не заставлю тебя спать на диване, когда она останется на ночь. У меня есть свободная комната. Будешь платить за жильё и выносить мусор. И перестанешь прятаться за всей этой чепухой.

— Я не прячусь.

Она смеряет меня уничтожающим взглядом.

— Роман, ты прячешься с самого детства. С тех пор, как ушла твоя мать, а отец… — Её губы сжимаются, глаза наполняются слезами. — С тех самых пор. Прикрываешься этой интернетной хернёй и дурацкой мыслью, будто тебе никто не нужен.

С трудом сглатываю.

Бабушка снова тянется к торту и с беспощадной точностью отрезает кусок.

— И если продолжишь в том же духе, состаришься в одиночестве, и даже торт тебе принести будет некому.

— Ба…

— Слушай старших. Ты же знаешь, что я права.

Ненавижу это признавать, но она права. Знакомство с Мэгги пробило брешь в стене, которой я оградил своё сердце. А я отчаянно пытаюсь заткнуть эту дыру пальцами, хотя толку от этого никакого.

— Мэгги… Как думаешь, она мне понравится?

Киваю. Бабушка бы её полюбила. Они могли бы вместе вязать крючком, пока я кормлю их тортом. Их чувство юмора идеально подошло бы друг другу. Как они могут не поладить?

— Да, — отвечаю. — Думаю, понравится.

— Тогда приводи её, — говорит бабушка.

— Ба…

— Хватит спорить, — перебивает она. — Я не говорю, что завтра. Или на следующей неделе. Но приведи её, когда сможешь. Не упускай первую за много лет женщину, из-за которой краснеешь, только потому, что тебе страшно.

— А если ничего не получится? — От одного этого вопроса у меня скручивает живот.

— А если получится?

Смотрю на неё.

— Ты всю жизнь ведёшь себя так, будто на тебе уже можно поставить крест. Будто любовь бывает только у других. Будто твоё дерьмовое прошлое определило всё твоё будущее. Но ты жив. Ты здесь. Есть женщина, от которой у тебя колени подкашиваются, а ты даже не хочешь попытаться быть с ней из-за мира, построенного на лжи, который сам себе придумал.

Господи, уж лучше бы она сразу пнула меня по голеням.

Бабушка немного смягчается.

— Так что хватит трусить. Хоть раз в жизни решись на что-нибудь по-настоящему страшное.

Я точно не собираюсь признаваться, что на свадьбе меня едва не убили, а потом я скормил какого-то мудака свиньям.

Но приятно знать, что бабушка меня поддержит, если я решу добиваться Мэгги. При условии, что Мэгги вообще захочет иметь со мной дело после того, как я предложил ей держать наши отношения в тайне.

Я бы не винил её, если бы она захлопнула дверь у меня перед носом.

 

 

К тому времени, как я открываю дверь отцовского кабинета, моим пульсом можно было бы обеспечить электричеством небольшую деревню.

Прошло две недели с тех пор, как я в последний раз видела папу: на свадьбе он танцевал с Присциллой и выглядел по уши влюблённым. Я пообещала себе чаще бывать рядом, пока он проходит лечение, и намерена сдержать слово. Правда, то, что я уже давно не ела ничего, что не продавалось бы в пластиковой упаковке, а у моей семьи есть личный повар, тоже, возможно, помогло мне наконец выбраться из постели.

Но меня так трясёт вовсе не из-за предстоящей встречи с ним.

А из-за того, что я собираюсь сделать.

Когда я врываюсь в кабинет, папа поднимает голову от стола. Спускает очки на кончик носа и, увидев меня, улыбается. Он немного похудел, и моя решимость даёт трещину.

— Мэгги, ты так скоро вернулась.

— Ага.

Он снимает очки, складывает их и кладёт на отполированную столешницу.

— И чему обязаны таким удовольствием?