Стоя перед ним, я чувствую себя такой же маленькой, как в пять лет. Годы шли, но я так и не научилась занимать рядом с ним больше места. Всё так же ощущаю себя беспомощной.

Пора это исправить. Пора, мать его, заявить о себе в этой семье.

— Я не буду этого делать, — говорю я.

Слова звучат увереннее, чем я ожидала.

— Чего не будешь, милая?

— Ничего из этого. Я не стану работать в семейном деле. Не позволю больше заставлять меня быть той, кем я не хочу быть. Не стану слушать, как вы на каждом чёртовом семейном сборище высмеиваете меня за то, что я другая. Больше не могу.

Папа смотрит на меня с непроницаемым лицом, а по затылку уже течёт пот.

— Я отдала вам почти тридцать лет своей жизни и не собираюсь отдавать следующие тридцать. Не ради убийств.

Сжимаю кулаки, собирая последние остатки бунтарского духа.

— Да пошли вы со своими традициями, — говорю я. — И с правилами тоже. Я этого не хочу.

Я сотню раз прокручивала эту сцену в голове. И ни разу она не заканчивалась хорошо. Иногда папа вставал и всаживал мне пулю прямо в голову. Иногда запирал, словно Рапунцель, оставляя чахнуть в одиночестве. Не думаю, что на самом деле он зайдёт так далеко, ведь я знаю, что он меня любит. По-своему.

Готовлюсь к катастрофе.

— Это из-за Эдди? — спрашивает он.

— Нет. Из-за меня. Из-за того, что я вечно чувствую себя неудачницей в деле, которым никогда не соглашалась заниматься. Из-за страха, что, если я не буду слушаться, вы… ну, не знаю… заставите меня стать человеком, которого я сама возненавижу.

Голос дрожит, как я ни стараюсь взять себя в руки и держаться твёрдо. Да я даже грустное видео с собакой не могу досмотреть без слёз. Кого я пытаюсь обмануть?

— Я хочу быть частью нашей семьи. — Слова сыплются одно за другим. — Правда хочу. Вы мне нужны. Мне даже нравится наш старый дом со сквозняками и ворон, который здесь обитает. Но участвовать в семейном деле я не могу. И не буду.

В груди всё сжимается, пока я жду ответа. Но папа молчит, и я подхожу к столу и с размаху опускаю на него ладони. Стакан с ручками летит в сторону. Мне стоит огромных усилий не извиниться и не броситься их собирать.

— Ты будешь держать меня взаперти? — Я вдруг обнаруживаю, что умею говорить куда громче, чем думала. — Заставишь жить жизнью, которой я не хочу? Потому что, если выбирать придётся между этим и смертью, я лучше сама брошусь к чёртовым свиньям.

Когда я наконец замолкаю, тишину нарушает только моё тяжёлое дыхание.

И тут папа встаёт.

И, несмотря на внезапно проснувшуюся во мне отвагу, я невольно съёживаюсь, когда он возвышается надо мной.

Он обходит стол, а я жду расплаты.

Но её не происходит. Папа берёт мои ладони в свои. От тепла его пальцев сердце понемногу успокаивается.

Его лицо озаряет улыбка.

— Молодец, Мэгги.

Ну ни хрена себе. Вот уж поворот, достойный попасть в семейные легенды.

— …Что?

— Давно пора было прийти и сказать мне, что ты на самом деле чувствуешь. Перестать извиняться за то, какая ты есть. Или за то, какой ты не стала. Сколько раз ты пыталась брать заказы? Ты хоть знаешь, что ни разу не сказала мне, что не хочешь этим заниматься?

Горло сжимается.

— Я так боялась тебя разочаровать. И до сих пор боюсь.

— Мэгги, ты никогда не сможешь меня разочаровать.

Не успеваю сдержаться, как слёзы уже катятся по щекам, а папа крепко обнимает меня.

— Значит, я могу остаться в Лондоне?

Он посмеивается.

— Почему ты меня спрашиваешь? Не мне это решать. Недавний диагноз напомнил мне, что жизнь коротка. Слишком коротка, чтобы проживать её по чужому сценарию. И я, признаться, горжусь, что ты наконец отрастила яйца, детка.

Вытираю глаза и смеюсь.

— Ты серьёзно?

— Элиза возглавит дело. Она будет в восторге.

— А как же ты?

— В ближайшее время уходить на покой я не собираюсь, но постепенно передам Элизе больше обязанностей. А когда закончу химиотерапию, мы с женой будем подолгу отдыхать за границей. В жизни есть вещи поважнее, чем быть первым в бизнесе.

— Только не говори этого Элизе. Она захочет остаться первой.

Впервые за долгое время я наконец могу свободно вздохнуть.

 

 

Низкое зимнее солнце заглядывает в мои окна. В городе этот чудесный золотистый свет задерживается совсем ненадолго, почти весь день его заслоняют дома на другой стороне улицы.

Две недели после поездки к отцу оказались самыми спокойными в моей жизни. Даже несмотря на редкие приступы вины, которые накатывают, когда я думаю о семье Эдди и о том, как они гадают, куда он пропал. Он был редкостным мудаком, но всё-таки их мудаком.

Я валяюсь на диване, бездумно листаю дурацкие видео и пью чай в неприличных количествах. Просто рай, мать его.

Пытаюсь избавиться от ужасной привычки подслушивать Романа через стену, словно какая-то мелкая извращенка. Успехи пока скромные.