Я сглатываю. Горло сжимается, а я мучительно пытаюсь подобрать слова. Трудные разговоры никогда не были моей сильной стороной. Я видела немало трупов, но тело собственной матери мне видеть не довелось. Я могу лишь догадываться, какую боль он пережил.

— Всё в порядке. Дела давно минувших дней.

Следующие полтора десятка километров мы едем молча, пока я наконец не набираюсь смелости нарушить тишину.

— Хочу поблагодарить тебя за то, что подыграл мне перед семьёй. Я не заслужила твоей доброты. И за всё остальное тоже спасибо.

— В следующий раз, когда понадобится помощь, попробуй просто попросить. Так будет проще.

В следующий раз…

Казалось бы, я должна обрадоваться этим словам, но в его голосе слышится что-то такое, отчего они больше похожи на прощание, чем на обещание нового начала.

— По крайней мере, Эдди больше не доставит хлопот, — говорит он. — Не будет у вас с ним кровавой свадьбы.

— Если его семья когда-нибудь узнает, что произошло, они придут в ярость.

— Если кто и способен сохранить правду в тайне, так это твоя семья. — Он говорит без злобы, просто констатирует факт.

Я выдыхаю.

— Они прекрасно знают своё дело. Все, кроме меня. Я даже Эдди не смогла убить, хотя ненавидела его сильнее всех на свете. А он заслуживал смерти.

— Я не жалею, что он умер, — признаётся Роман.

— Я тоже. Значит, я могу рассчитывать, что ты не позвонишь в полицию, едва мы вернёмся домой?

— Да.

— И… спасибо за секс из жалости.

Он приподнимает бровь.

— Это была не жалость.

Я выразительно смотрю на него.

— Ну конечно. Ты лжец, Роман. Очень привлекательный лжец. А я… — На мгновение отпускаю руль одной рукой и показываю на себя. — Непонятно что.

— Непонятно что? — повторяет он.

— Женщина, которой приходится похищать кавалера на свадьбу, неспособная убить даже злодеев.

— Мэгги, — сухо замечает он, — неспособность убивать людей обычно считается достоинством.

— Только не в моём мире.

— Твой мир имеет мало общего с нормальной жизнью. Тебе просто нужно сказать отцу «нет». Ты взрослая, он не может заставить тебя что-либо делать.

И хотя за последние несколько дней я натворила немало безумств, мысль о том, чтобы пойти против отца, пугает меня сильнее всего остального.

 

 

После нескольких дней отсутствия Лондон воспринимается совсем иначе.

Здания теснят машину со всех сторон, повсюду огни и люди. Мы попадаем в час пик и еле ползём.

К тому времени, как мы подъезжаем к дому, я совершенно вымотан. Мэгги выглядит не лучше.

Мы вместе поднимаемся по лестнице к квартире Мэгги. Сумки бьются о ноги, нас обоих слегка пошатывает. По крайней мере, на этот раз моя голова не скачет по ступенькам. Между нами повисла странная неопределённость, будто мы ждём финальных титров. Адреналин последних дней выветрился, и такое чувство, словно кто-то залез мне внутрь и выскреб все потроха, как из грёбаной тыквы.

Я устал до ломоты в костях. Болит всё, но сильнее всего — огромный синяк на рёбрах. Впрочем, когда ощупываю бок, ничего сломанного вроде бы нет.

Мэгги тоже молчит. От её обычной болтовни и нервозности не осталось и следа. Она то и дело поправляет ремешок сумки, наматывая его на пальцы.

Мы останавливаемся перед её дверью, и та вдруг кажется непреодолимой преградой.

— Ну что, — говорю я. — Что теперь?

Мэгги выдыхает и поднимает на меня глаза.

— Не знаю. Я, если честно, не продумала свой план настолько далеко. Если ты ещё не заметил, у меня в жизни полный бардак.

Перед глазами всплывает жуткая ухмылка Эдди. Бита. Нож. Клинок Элизы. Единственный яркий, немигающий глаз Коффина.

— Зато ты чертовски привлекательная катастрофа.

— Вернёшься в свой мир в интернете? — спрашивает она.

По её тону можно подумать, что речь о другой вселенной.

— У меня особо нет выбора, — признаюсь. — Я сам построил такую жизнь. Без этого мне нечем будет платить по счетам.

Она кивает.

— Даже несмотря на то, что сам не веришь в то, что говоришь.

Разочарование на её лице выворачивает меня наизнанку.

— Мы всё равно можем встречаться. Живём ведь через коридор друг от друга, никто и не узнает. — Ненавижу себя уже за то, что предлагаю такое. Она заслуживает большего.

— Я не могу стать ещё одной твоей ложью, Роман. Не могу быть тем, для чего ты находишь свободное место между всем, что показываешь остальному миру. Вся остальная моя жизнь окутана тайнами. Не хочу, чтобы и наши отношения стали такой же тайной. Я хочу, чтобы меня любили. По-настоящему. Что бы ни случилось у папы.

По тому, как решительно сжались её челюсти, понимаю, что это граница, которую она не позволит переступить. И, если честно, она права. Я годами торговал грязными секретами.